Илья Саган – Хардкор для мажора (страница 11)
Сверился с интерфейсом — четверть одиннадцатого. Солнце палило, голова кружилась, в горле было подозрительно сухо.
Вертя головой, я вглядывался в горизонт, однако он был пуст. Через минуту пришлось признать: я один посреди пустыни, без крова, еды и воды. И даже без фасолевой похлебки, пусть и слегка горьковатой.
При этой мысли меня пронзила догадка: это было подстроено! Унтий наверняка знал мой класс, сообразил, что с голодухи я попробую в инвизе стянуть жратву. И специально оставил немного похлебки, подсыпав в нее что-то усыпляющее. Иначе я не могу объяснить, почему так быстро вырубился и не проснулся, когда караван уходил.
Похоже, все так и было. Именно поэтому Виссон, едва услышав звук хрустнувшего сучка (который наверняка Унтий сам и подложил), отошел от костра. Меня поставили в такие условия, что я был вынужден пойти на воровство, и за него же и наказали. Тест на психологическую стойкость. Круто, че...
Я в который раз посмотрел на небо. Интересно, Арсений сейчас подглядывает за мной или забил? Как бы то ни было, нужно что-то делать. Примерное направление, в котором шел караван, я помню, в пути посматривал на карту. Северо-восток. Пойду туда.
И я пошел, утопая в песке и сжимая в руке тряпицу с оставшимися деньгами. Странно, но торговцы их не забрали. Походу, хотели показать, что они не воры, как я.
Покидая место ночевки, я не питал никаких иллюзий. Дураку ясно, что раньше окочурюсь без воды и еды, чем дойду до города. Придется подыхать, возрождаться и снова идти. И так не один раз. А вот смысла оставаться на месте не было. В конце концов, когда-то пустыня должна кончиться. Поэтому я шел и шел, поначалу довольно легко. Но с каждым шагом идти становилось все труднее. Жажда быстро росла, в животе урчало от голода, но самым страшным было солнце. Оно палило, как сумасшедшее, и скоро успокоившаяся за ночь кожа снова стала зудеть.
А потом начался ад. Иссушенное горло с трудом пропускало горячий воздух, обезвоженные легкие хрипели и отказывались работать. Голова кружилась, губы пересохли и потрескались, на лице и руках появились водянистые волдыри. Мне все труднее было переставлять непослушные ноги. Пот, первые полчаса пути струившийся по спине, высох; теперь от жары не было даже такого спасения.
Сволочь ты, Арсений! Сволочь! Гад! Ненавижу!
Идти нормально я уже не мог, лишь волочил ноги, словно инвалид. Но затуманенный разум не позволял останавливаться. С угасающей надеждой я то и дело поглядывал на горизонт, но ничего, кроме песка, не замечал. А может, уже и не мог: глаза распухли и не позволяли видеть нормально.
Полоска жажды в интерфейсе угрожающе замигала красным. Восемьдесят пять процентов. Через минуту ноги подогнулись, и я упал.
Не останавливаться! Вперед!
Приподнявшись, я пополз. Но тут же свалился снова: песок царапал обгоревшую кожу, словно наждак. Нет уж, если двигаться дальше, то только стоя.
Медленно встав, я сумел сделать несколько шагов и снова свалился. Ноги дрожали, не в силах удерживать вес тела.
Девяносто процентов.
Запрокинув голову к небу, я, как помешанный, заорал:
— Хочешь, чтоб я сдох, да, дядюшка? Да плевать мне на тебя!
Но мне только хотелось орать. А на деле из ходившей ходуном груди вырвался лишь глухой хрип. Он отнял у меня последние силы. Тяжело дыша, я распластался на песке, молясь только об одном: скорее, скорее.
Девяносто пять.
Живот разрывался от боли, легкие обжигало при каждом прерывистом вздохе, в глазах стояла кровавая пелена, из волдырей сочилась мерзкая жидкость. Уже ничего не соображая, я тупо повторял про себя: «Скорее! Скорее!»
В один миг все невыносимые ощущения исчезли. Меня затопила волна облегчения, но где-то на краю сознания его отравляла мысль: сейчас я воскресну, и все начнется заново. Сколько раз предстоит пережить этот ад, прежде чем я пересеку пустыню?
Я лежал с закрытыми глазами, готовясь вновь почувствовать все то, что испытал вчера после смерти. И не ошибся: едва система возродила меня, накатила жуткая слабость и головная боль. Ничего, справлюсь.
— Мужики, Гермес вернулся!
В этом крике была такая хищная радость, что я замер. Распахнул глаза и увидел, что ко мне несется толпа народа. Мне хватило секунды, чтобы понять: я возродился не в пустыне, а на жемчужной ферме.
Глава 5
Я шарахнулся в сторону, но чьи-то крепкие руки схватили меня и бросили на землю. Тут же налетели ныряльщики, и утренний поход по пустыне показался мне раем. Кто-то вырвал из моей руки тряпку с монетами, а потом сверху обрушились десятки ударов.
Ну, разрабы, ну, идиоты! Какого дьявола вы не сделали на ферме мирную зону, где персонажи не могут нападать друг на друга?!
Все тело болело, голова болталась, я судорожно пытался вздохнуть, извиваясь ужом, а удары все сыпались и сыпались.
Мужики азартно пинали меня, время от времени выкрикивая:
— Сволочуга! Вор проклятый! Будешь знать, как тырить у своих!
Долго напрягаться им не пришлось — я сдох примерно через минуту. Правда, мне она показалась вечностью. И снова наступило облегчение. Я лежал и с ужасом ждал, что сейчас все повторится.
— Хватит! Больше нельзя!
Послышались возмущенные крики:
— Но Корлин...
— Этот гад еще не все получил!
— Пару раз бы для ума...
— Нельзя! — упрямо отрезал надзиратель, появившийся за спинами ловцов. — Расходитесь, иначе штраф.
Надо мной склонился широкоплечий лохмач с рваным ухом, которого я видел в своей лачуге. Над его головой светился ник:
— Ты мне должен семьсот монет, урод. Ясно? Ясно, я тебя спрашиваю?!
Я медленно кивнул.
Уходить мужики не торопились. Они лишь разошлись в стороны, образовав для меня коридор. Я с трудом встал и побрел к лачугам. Кто-то крикнул в спину:
— Твое счастье, что здесь одни нубы, козел! И никого из Монт Руал. Не то всю жизнь потом по кустам бы от них прятался!
Ага, размечтался. Не боюсь я никого.
Проходя через живой коридор, я старался ни на кого не смотреть, только вперед. И все-таки, заметив Риччи, не удержался и взглянул в его лицо. Он смотрел на меня без злости, скорее, с печалью и разочарованием. Впервые в жизни мне стало стыдно за свой поступок, я почувствовал, что краснею.
Под их взглядами хотелось провалиться сквозь землю — кому ж приятно, когда его ловят на воровстве. Щеки пылали, но я упрямо сжал губы, вздернул подбородок и пошел вперед.
Впрочем, «пошел» — слишком сильно сказано. Побрел, потащился — это да. Чувствовал я себя ужасно: колени тряслись, живот сводило, голова трещала. Я едва успел дойти до угла ближайшего бунгало, и здесь меня вырвало, просто вывернуло наизнанку. Сзади раздался дружный гогот — мужики услышали соответствующие звуки.
— Поделом ему.
— Да мало еще...
Я стоял, прислонившись к стене и слегка покачиваясь. Нет, это не дело, надо брать себя в руки. Глубоко вздохнул, сглотнул мерзкий комок в горле и сколь мог твердым шагом направился в столовую. Хрен с ней, с сытостью, а вот жажда штука плохая.
Было время обеда, и за столами еще сидели ловцы. Я не надеялся, что меня накормят, но вот поили здесь бесплатно. Подойдя к полному ведру, я зачерпнул ковшом теплую воду и жадно выпил, потом еще. Так, ноль процентов, прекрасно. Сытость — сорок два. Авось до ужина продержусь. А теперь работать. Да-да, работать, больше ничего не остается. По крайней мере, пока не придумаю новый план.
Волей-неволей мне пришлось остаться на ферме. За неделю я стал неплохим ныряльщиком и теперь доставал по шесть-семь серых раковин в день. Не раз попадались и белые. Правда, денег за них я не видел — после каждой сдачи жемчуга ко мне тут же подходил Миклуха и забирал все. Не было возможности даже сходить в грот и пожертвовать жемчужину праотцу. Единственное, что мне удалось выторговать — десять медяков на покупку мешка. Поскрипев мозгами, лохмач согласился. Он пребывал в твердой уверенности, что так и будет доить меня скончания века. Но я был иного мнения.