Илья Рясной – Мертвяк (страница 6)

— Последний твой прикол, — произнес старший сержант.

— Все в руках Господа…

Опять кандалы. Автозак. Мертвяк удостоился отдельной машины. Один из сопровождающих был тем самым прапорщиком, который передал записку от Чумного.

Если будут отбивать — прикинул Мертвяк — так до посадки на спецэшелон. Со спецэшелона не сорваться. Там солдаты с автоматами и с собаками. А уж его-то будут пасти круглосуточно. Скоро что-то произойдет. Он расслабился, внутренне готовясь к скорому развитию событий…

Автозак затормозил. Послышались, глухие хлопки. Дверь отъехала в сторону, и Мертвяк прищурил глаза от яркого света.

Прапорщик запрыгнул в фургон, расстегнул замок цепи, которой Мертвяк был прикован к полу. Затем расстегнул наручники.

— Быстрее, — прикрикнул.

Закуток для конвоя внутри автозака преграждал труп старшего сержанта. На асфальте в расплывающейся луже крови лежал труп еще одного конвойного.

— Сюда.

Мертвяк вскочил в «Волгу», преградившую путь автозаку. За рулем сидел крепко сколоченный парень с мясистым бритым затылком. Рядом на мосту прогрохотала электричка. Место было безлюдное — заводской район.

«Волга» рванула, как конь от удара хлыстом. Через несколько минут все трое пересели в «рафик». Прапорщик содрал с себя форму и переоделся в спортивный костюм. Еще через полчаса «рафик» остановился.

— Уф, вырвались, — с облегчением вздохнул прапорщик, выходя из машины и поводя плечами.

— И что дальше? — спросил Мертвяк.

— Дальше? Посидишь в убежище. Люди с тобой встретиться хотят.

Водитель тоже вышел и оглянулся на широкие просторы и на лесной массив.

— Люди? — хмыкнул Мертвяк. — А если я не хочу говорить с людьми?

— А кого это интересует? — пожал плечами прапорщик.

— Верно. Раб — это говорящее орудие.

— Вот именно.

Мертвяк грустно вздохнул и тут же молнией рванулся вперед. Рубящий удар по шее смел шофера. Второй удар — контрольный, чтобы не было сомнений, что человек этот умрет, — всем весом, коленом под сердце. Испытано на практике не раз. Безупречный прием.

— Ах ты…. — Рука прапорщика ловко метнулась к поясу, где торчала рукоятка пистолета.

— Не балуй — Мертвяк рванул прапорщика за руку, и пистолет отлетел в сторону.

— Что ж ты, как падла… — с какой-то детской обидой произнес прапорщик.

— А ты не как падла — своих товарищей расстреливал?

— Мы же тебя выручили.

— Вот тут вы и ошиблись…

Четко, как в спортзале, Мертвяк подпрыгнул, и ребро его подошвы перебило прапорщику горло.

— Спасители, — прошипел Мертвяк, оглядывая два трупа.

Ноздри его жадно раздувались. Он, прикрыв глаза, впитывал запах истекающей жизни…

⠀⠀ ⠀⠀

*⠀⠀ *⠀⠀ *

Настя подставляла лицо ласковому весеннему солнцу. Ее каблучки звонко щелкали по тротуару. На устах играла блаженная улыбка. У Насти выдался хороший день. И было хорошее настроение. Она знала, как и для чего жить.

Она легко летела, как белоснежная роскошная прогулочная яхта, сквозь темный океан столичной жизни. Никакие волны и водовороты не могли поколебать ее, заставить свернуть с прямого курса. Облезлые, с рваными парусами, а то и вообще без руля и ветрил шхуны не касались ее. Ни одна даже не попыталась взять ее на абордаж. Хороша, но не про них — это понимали все.

— Э, девушка, — пробормотал сын гор, распахивая дверцу «Мерседеса», но, присмотревшись к Насте, пожал плечами и отправился искать другую добычу.

— А не позолотишь ручку? Кто цыганке откажет — на ровном месте споткнется, — заголосила цыганка, но, наткнувшись на взор глубоких, как горные озера, синих глаз Насти, только прошептала: — Храни тебя Господь, ясноглазая, — и отвела руку с протянутой ей пятисотрублевкой…

У просящей милостыню старушки Настя задержалась и попыталась дать ей денег.

— Ах, дочка, тебе самой нужнее, вздохнула старушка, глядя натоптанные туфельки и старенькое платье девушки.

Настя не отличалась броской внешностью, она была по-русски, как-то незаметно красива. Панельные проститутки с завистью оглядывали ее прекрасную фигуру, но тут же отводили глаза. К этой девушке не прилипала привычная московская грязь. Даже уличные «крысята», тротуарная шпана, провожали ее тоскующими взорами, воздерживаясь от привычных похабных комментариев. Только парочка подвальных шестнадцатилетних дегенератов на лавочке у подъезда, жадно поедая ее глазами, перекинулась скабрезным словечком:

— Ох, затащить бы герлу в уголок.

— Так за чем же дело стало?

— Не, лучше Натаху трахнем.

Даже в их неразвитых, затуманенных дихлофосом и таблетками мозгах прозвучало: не про вас, нельзя.

День у Насти выдался суетный. Профессор Верещагин пообещал позаботиться о том, чтобы дипломную работу ей засчитали за кандидатскую диссертацию. При этом старый ученый даже прослезился и сказал, что таких талантливых учеников у него не было после Ричарда Маратова, ныне академика, директора Института системного анализа. Потом появился улыбающийся, как деревенский дурачок, представитель американского фонда по поддержке талантов. Он долго уговаривал Настю ехать на стажировку в Штаты. Обещал блистательные перспективы, говоря по-английски на кошмарном сленге, который и является, собственно, американским языком.

— России не нужны таланты, Анастасия. Россия не заботится о талантах. Она заботится о том, как лучше спекулировать американскими и японскими товарами. Но миру таланты нужны. Очень нужны. Больше, чем заводы и полезные ископаемые.

Под миром он подразумевал США. Он держался снисходительно, уверенный в своем успехе, и был страшно раздосадован и удивлен, когда ничего не добился. Профессор же Верещагин несказанно обрадовался.

— Уважаемая и дорогая Настя. Я специально не разговаривал с вами на эту тему. Такие вопросы каждый для себя должен решать сам. Я рад, что и здесь не разочаровался в вас.

— Иначе и быть не могло.

— Все знают, что американская система образования — это конвейер для производства потребителей кока-колы и наркотиков, а также биороботов для фирм и предприятий. Вот они и рыщут по всему миру за тем, что им не принадлежит. России еще понадобятся таланты.

Он поцеловал, расчувствовавшись, Насте руку в самых лучших традициях прошлого века.

Настя тоже думала, что она и такие, как она, еще пригодятся своей стране. Сколько времени проведено ею в молитвах, чтобы отвел Господь беду от Родины! Уехать в Америку? Оставить землю предков? Оставить любовь?

— Любовь, — тихо произнесла она вслух.

Еще недавно она не могла произнести это слово. Считала его каким-то инородным. Но сейчас оно наполнилось для нее сладким смыслом…

— Вам помочь? — бросилась она к мужчине лет пятидесяти на вид, скорчившемуся на скамейке в скверике и державшемуся за сердце.

— Прихватило, проклятое, — прошептал он, массируя грудь. — Вот, приехали…

К тротуару прижалась «скорая», из нее выскочила женщина-врач и склонилась над мужчиной.

— Девушка, — повернулась она к Насте. — Не поможете ли усадить его в машину.

— Конечно.

Зачем спрашивать? Можно ли отказать в помощи больному?

Поддерживая мужчину за локоть, она повела его к фургону «скорой».

— Так, заводиле сюда, — велела врач.

Больной» двигался еле-еле, шаркая ботинками об асфальт. Настя влезла в машину первая.

— Осторожнее. — Она помогла больному усесться на жесткое сиденье. В салон согнувшись пролезла врач.

— Все? — спросила Настя, пробираясь к выходу.

— Все, — кивнул больной, и его пальцы мертвой хваткой сжали руку Насти.

— Чтр такое? — непонимающе выдавила она.

— Тихо!