Илья Рясной – Коридор кривых зеркал (страница 53)

– Как вообще можно воевать с памятниками?! – возмутился Абдулкарим. – Это же варварство!

Профессор озадаченно посмотрел на него.

– Не только можно, но и нужно, мой дорогой друг! Что есть памятники? Это часовые старого мира! Они не дают новому порядку, новому мышлению покорить территории, прежде всего, в сознании людей! Так что затянули с этими памятниками. Воруют, – развёл он руками, потом посмотрел на часы: – Ох, мы уже час как мы должны быть на месте!

Заведующий лабораторией возрождения истинного языка Махлюк Чугундий был огромен, как свинопотам, да и похож чем-то на это тотемное животное. Кожа у него была крашеная, то есть это был типичный перекрасившийся розовощёк, неулыбчивый, очень сосредоточенный и безумный. Его сопровождала высокая, измождённо худая дама с грязными белёсыми волосами, свёрнутыми в улитку на затылке. Её глаза были выпуклыми, как у рыбы. Разговаривая, она распахивала их ещё больше, так что они становились совершенно круглыми. Даму представили как леди Эпилептику – филолога-конструктора первой категории. Она была облачена в белый лабораторный халат.

– Язык – это как живое существо, – заунывно завела видимо не раз пропетую песню филолог-конструктор, приглашая нас пройти в святая святых – лабораторию, где оттачивается до блеска холодного оружия божественный язык Свободной Шизады. – Он рождается, живёт, развивается. Меняется.

Внутри филологическая лаборатория напоминала конструкторское бюро. В ряд шли столы с настольными компьютерами, на неудобных крутящихся офисных стульях сидели сотрудники в чистеньких беленьких сорочках с рунами. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами на разных языках.

Здесь царила творческая атмосфера. Время от времени кто-то победно кричал:

– Меня осенило, друзья! Это будет посильнее, чем ваше обычное сено-солома!

Между тем, ведя нас по залу, филолог-конструктор вещала, все больше распаляясь:

– Наша задача не только вернуть нашему языку, самому древнему в знакомой нам части Вселенной, былое величие, но и помочь ему расти.

Я хотел было спросить, зачем крепнуть и расти, если язык и так самый древний в Галактике, но, посмотрев на одухотворённое лицо женщины, со своими колкостями лезть побоялся.

– Он должен освободиться от наносов и заимствований. Сбросить костыли. И идти самостоятельно! – торжественно изрекла женщина. – И на переднем крае этой титанической борьбы стоим мы, филологи-конструкторы!

– То есть вы выдумываете слова, – подытожил я.

– Мы не выдумываем. Мы ловим божественные звуки, тихо звучащие в душе народа Шизады, и переводим их в буквы слов, очищаем от грубого шмуркальского налёта и грязи. Вон, был самолёт. Что такое самолёт? Почему он сам летает, когда у него пилот? Обычное шмуркальское убожество, а не слово. А теперь это летач! Как звучит. Лета-а-ач, – растягивая гласные, блаженно протянула филолог-конструктор.

– Был автомобиль, – продолжила она. – Ну что это такое? Почему именно авто, если у него, скорее всего, ручной переключатель скоростей? А сейчас – железяч! Это слово вскрывает глубинную суть взаимоотношения человека и металла – основы нашей цивилизации! Вот ещё наши последние новации. Компьютер у нас теперь дураскопус. Телефон – оральникус. Телевизор – ругальникус. Заметьте, «ус» – это подзабытое и очищенное от пыли веков окончание протошизиан… Так, куруклярий – это теперь у нас сельский житель Шизады.

– Сногсшибательно, – не забывал кивать я.

Мне вторил Абдулкарим:

– Это фантастика! Феерия!

У меня создавалось стойкое ощущение, что те, кто придумывал новые слова, или сильно веселились, или принимали какие-то забористые наркотические вещества.

– Да, у нас получается всё медленно. Постепенно. Мы работаем аккуратно, но наступательно, по всем фронтам. Пройдёт ещё каких-то пара десятков лет – и духа шмуркальского в нашем языке не останется! – сверкнула глазами филолог-конструктор. – И ни одна мразь шмуркальская не скажет, что наш язык – это их жалкий диалект! Ни следа, ни слова от них! Никогда!

Она часто задышала, и, казалось, её круглые глаза выпадут из орбит. Дрожащей рукой она нашарила в кармане халата пузырёк, отвинтила крышку и принялась глотать капли.

– Успокойтесь, леди Эпилептика, – засуетился заведующий лабораторией. – Попейте водички, посидите на диванчике. А я пока доложу гостям о наших последних достижениях…

Он повёл нас дальше по помещениям лаборатории. На стенах везде висели ватманские листы, отражающие творческий процесс. Наверху на них было написано большими буквами новое слово. Ниже – старое, идущее под снос. Дальше шло историческое, семантическое, лексическое и, главное, идеологическое обоснование. И в самом низу – план внедрения.

– Леди Эпилептика права – мы действительно на переднем крае борьбы. Только вместо пуль в нас летит критика злопыхателей. Вместо окопов врага перед нами инерционное неприятие консервативных слоёв нашего населения, половина которого не знает и знать не хочет шизианский язык. Новые слова приживаются с трудом. Критики издеваются, что они вовсе не новые, а просто адаптированы из ордынского, гордынианского и шпанского языков. Всё это наветы и клевета! – заведующий лабораторией сжал пудовые кулаки. И я бы не позавидовал тем самым злопыхателям, попадись они ему сейчас под горячую руку.

– Зависть – удел слабых, – дипломатично поддержал разволновавшегося оратора вежливый Абдулкарим.

– Именно! Но мы боремся. Мы пролоббировали закон, и теперь в школах и учреждениях проводятся медитации думания на родном языке, дни разговора на родном языке. И плевать на клеветников, утверждающих, что после этого у людей нестерпимо болит голова. Техническая документация отныне выпускается только на шизианском! И я смеюсь над клеветниками, которые утверждают, что в нём не хватает специальных терминов, а причина последнего взрыва на Дрекольской теплоэлектростанции в том, что персонал не смог понять в инструкции, какие кнопки что включают. Это ересь и поклёп!

Мне от этих речей становилось как-то жутковато. А ведь действительно, ещё пара десятилетий, и этот искусственный псевдоязык станет для новых поколений родным. И то, что уродливый язык проецирует уродливые смыслы – это вообще никого не волнует. Зато шмуркаль это никогда не выговорит!

Махлюк Чугундий немножко выдохся, поэтому свернул экскурсию и повёл нас в просторный кабинет со старомодной деревянной мебелью. Что характерно, в нем не было ни одной книги, зато все стены увешаны теми же ватманскими листами с презентациями новых словообразований.

На столе стоял настоящий самовар – такой я видел на этой планете в первый раз. Хозяин кабинета выставил на стол печенье в шоколадной глазури. Заварил крепкий чай с ароматом лимона и лесных трав, разлил его по красным, в белый горошек, чашкам. И вытер рукой пот:

– Тяжело это – воевать каждый день. Пусть и на полях филологических битв.

Тут я не сдержался:

– А вас не смущает, господа учёные, что в результате ваших филологических и исторических умозрительных изысканий льётся настоящая кровь?

– Да, это прискорбно, но неизбежно, – вздохнул Махлюк Чугундий.

– Пусть утонет весь мир в крови, и из этого алого океана взойдёт пылающее тяжёлое солнце Истины! – выдал на одном дыхании профессор Хлюмпель. – Вот как-то так… А хорошо ведь сказано. Включу эту фразу в свою монографию!

Заведующий лабораторией с улыбкой зааплодировал. А потом вдруг на его лицо легла тень, и он вполне адекватным голосом, перестав походить на городского сумасшедшего, произнёс:

– Ну а если говорить серьёзно, отбросив все сказки, которые так обожает наш уважаемый профессор Хлюмпель. Тогда мы увидим, что наш этнос находится в стадии формирования, отпочкования от большого этноса, то есть от альфа-лириан. А есть ли лучшие способы сплотить народ, чем тупые лживые мифы, новый язык, кровь и коварный враг?!

– Вы изначально закладываете дефект в этот новый этнос, – заметил я. – Выросшее на крови будет всегда стремиться к крови. Выросшее на глупости вряд ли будет отличаться умом.

– Ну, это уже детали, – отмахнулся Махлюк Чугундий. – Считайте, что мы растим тупого хищника. Но это наш хищник!

Спор накалялся, и я перевёл его в более мирную, но занимающую меня тему.

– А кто-нибудь изучал руны на традиционных шизианских сорочках?

– Это древние руны протошизиан, которые были ещё во времена формирования Млечного пути, как считают некоторые, – с усмешкой заведующий лабораторией покосился на профессора Хлюмпеля.

– А как считают другие? – спросил я.

– Это поздние узоры, им не больше полутора-двух сотен лет.

– Но это же смешно, мой дорогой коллега! – возмутился профессор.

– Высказывалась гипотеза, что эти руны занесены из космоса какими-то путешественниками лет двести назад, – продолжил Махлюк Чугундий. – И там же находятся истоки космогонических мифов Шизады.

– Легендарный Лех Сказитель? – спросил я.

– Вижу, что вы в теме, – с интересом посмотрел на меня филолог.

– Немножко.

Две сотни лет назад. Это время, когда на Земле были открыты способы проникать в Н-мерность, стоимость космических полётов упала в сотни раз, и в Дальний Космос рванула толпа авантюристов. Тогда на нашей Родине ещё не воцарились современные этические стандарты, и это было время разных неприятных эксцессов.

Интересно, что имел в виду землянин русского происхождения, когда вручал туземцам священный текст со словами «Ну, тупые»? И не он ли забросил в благодатную почву зёрна зловредных идей о том, что предки местных селян создали Млечный Путь? Тогда именно он положил начало информационному вирусу, пожирающему планету. Да, с этим надо разбираться.