Илья Руднев – Выход. Как превратить проблемы в возможности (страница 3)

Однажды после школы мы с другом пошли в кино. Не помню, что это был за фильм – я никак не мог сосредоточиться на том, что происходило на экране. Мысли были где-то далеко, внутри нарастало беспокойство. Я сбежал на середине сеанса, спеша домой. Но и там не нашел себе места. На улице громко лаяли собаки, срываясь в истошный вой. Громче, чем обычно, как мне казалось. Отца дома не было. Я метался по квартире. До рези в глазах всматривался в темноту пустой улицы. Только на этот раз к старому ощущению тоски прибавилась какая-то черная неистребимая безысходность.

На часах уже было глубоко за десять. Я заставил себя лечь в кровать. Но уснуть не мог. Поджал ноги, затаился, стараясь не дышать, и просто ждал. Темнота сжималась вокруг меня, а в ушах давило от стука бешено колотящегося сердца. Ближе к полуночи раздался стук в дверь. Пришли отец и три женщины – друзья семьи. Они плакали. Вечером этого дня мама пошла в школу на родительское собрание. Поднялась на этаж, зашла в кабинет, села на стул, и жизнь еще молодой женщины оборвалась. Кровоизлияние в мозг. Ей было 39 лет.

Работа всегда была важна для мамы. Вместе с судебной мантией на ее хрупкие плечи ложилась невероятная ответственность. Она пропускала через себя каждое рассматриваемое дело. От того так часто у нее болела голова. Вся ее жизнь была непростой: тяжелая работа, неудачный брак, отсутствие какой-либо поддержки. Почему же она не развелась с отцом? Как я понимаю, из-за невероятной благодарности к его матери, моей бабушке. За все, что та сделала для меня, пока мама училась на юридическом.

Полностью произошедшее я осознал не сразу. Сначала был сильный шок, абсолютное непонимание, что ждет дальше. Даже когда привезли гроб, всё это казалось нереальным. Нет, там лежит другая женщина, это не моя мама. Это не может быть она! Лишь после похорон начало приходить понимание: теперь я сам по себе. Но еще долго мне снилось, как мама приходит и подолгу говорит со мной. Проснувшись, еще какое-то время я верил: вот сейчас она зайдет в комнату, и всё будет хорошо.

Прощание проходило в местном доме культуры. Я отрешенно сидел где-то в сторонке. Ко мне постоянно подходили какие-то люди, что-то говорили мне, но я их не различал и не слышал. Всё казалось дурным сном: мутным, удушливым и нереальным. Пустота давила грудь изнутри. В какой-то момент стало так тяжело дышать и находиться внутри этого здания, что я вырвался наружу. И там, на крыльце ДК, я потерял дар речи. Еще никогда в жизни я не видел такого количества людей. Все они стояли здесь, на этой площади, и ждали очереди войти и проститься с моей мамой. Тут словно пелена спала с глаз, словно удар молнии разом наэлектризовал всё тело. Глубоко вдохнув, тогда я понял: я должен быть достоин своей мамы, должен быть таким же уважаемым человеком. Я непременно стану юристом.

Как это нередко бывает, на время я забыл об обещании, с головой уйдя в свое горе. Начал себя жалеть. До того сильно и отчаянно, что эта горькая саможалость буквально вытравила из другие эмоции, мысли, мечты. Днем я ходил в школу, затем на тренировки – и там, и там были друзья, я как-то отвлекался. Например, мы с моим другом Андреем Худяковым любили рисовать разные карикатуры прямо в тетрадях: смешные или нелепые рожицы или еще что-то забавное. Помню, как-то на уроке географии мы оба пытались нарисовать портрет Петра Семенова-Тян-Шанского – великого путешественника, у которого была очень забавная, как нам казалось, раздвоенная борода. Тогда, впервые за долгое время, я впервые рассмеялся. Но ночью я оставался один на один со своей утратой. Я много плакал. Слезы буквально душили, но без них я просто не вынес бы эту боль. Говорить с отцом было бесполезно: он провалился в затяжной запой. И все же в какой-то момент я решил: хватит терзать себя жалостью. На долгие годы я буквально запретил себе плакать, будучи уверенным, слезы – признак исключительно слабости. Это убеждение, как и ряд других, с возрастом я пересмотрел.

Первое время мы жили с отцом, словно на плоту в густом тумане. То ли стоим, то ли плывем, а куда, как – непонятно. Я ходил в школу, он – к друзьям. Там его неизменно жалели, наливали. Как я понимаю, несмотря на трагедию, эту ситуацию он находил вполне комфортной. Наверное, это было к лучшему и для меня. Практически сразу после смерти мамы ко мне в гости стали приходить девочки из класса: помогали с приготовлением еды и уборкой. Им совсем не стоило видеть моего пьяного отца. На недавней встрече класса, о которой я уже говорил, мы вспомнили и об этом.

– Девчонки, какие же вы молодцы! Спасибо вам! «Вы так поддерживали меня тогда», – с благодарностью сказал я.

– Знаешь, Илья, это была такая тяжелая ситуация… Мы это делали, потому что боялись, что ты наложишь на себя руки, – честно ответили они.

В вопросах еды я всегда был неприхотлив. Когда жил у бабушки, питался тем, что росло на огороде: выдернул из земли морковку или сорвал с кустарника ягоды. Ополоснул – сойдет, чтобы перекусить. В детстве горбушка хлеба, намазанная яблочным вареньем, была поистине королевским угощением. А еще у меня всегда было много удочек, сачков и сетей. Летом я часто приносил домой рыбу и раков. Я отдавал их отцу, он солил и ел всё это с пивом. Сам же я и не особо хотел – больше нравилось добывать.

Но после смерти мамы я был настолько растерян, что даже не понимал, что мне теперь есть, как и из чего готовить. Соседи часто звали на обед. Признаюсь, я ходил в гости и к одноклассникам для того, чтобы просто поесть. Сперва, конечно, отказывался из вежливости, но недолго. Потом же уплетал за обе щеки. Бывало, и приносил отцу из того, что завернули с собой. Он, как и я, был полный профан на кухне. Готовить я всё же научился – самостоятельная студенческая жизнь в общежитии к этому обязывала. Но свою детскую гастрономическую неприхотливость я сохранил до сих пор. Сейчас в коридоре моего офиса стоит автомат с едой для сотрудников. И, знаете, я вполне доволен этой простой пищей.

Мама умерла в марте. В Пестравке я прожил до июля, пока не приехала моя тетя Лидия Николаевна. Сказать, что она была недовольна условиями, в которых мы жили, – не сказать ничего. Она забрала меня к себе, в город Усинск – а это уже республика Коми. Полторы тысячи километров строго на север. А ведь там у нее была своя семья: муж и двое сыновей. Уже тогда я понимал: взять под крыло еще и меня – это был настоящий вызов. К тому же, ее весьма деспотичный, как оказалось, муж был не в восторге от моего появления в их семье. Однако для меня этот переезд стал настоящей перезагрузкой: смена обстановки, новое окружение. Это было то, что нужно.

Я наконец-то воспрял духом. Меня, словно барахлящее радио, переключили на нужную волну. Там, в Усинске, я довольно быстро увлекся боксом. Проблем в школе тоже не было. Новые одноклассники меня приняли хорошо, и уже через полгода я и здесь стал лидером. Единственное, никто из ребят, учителей не догадывался, что у меня нет родителей, потому что я не хотел особых условий или жалости к себе. Даже близкие друзья не знали, что я живу в чужой семье. Отец остался в Пестравке. Очень долго я ничего не знал о нем – он ни разу не позвонил, не написал.

Я очень благодарен моей тетке – тогда она взяла на себя непростую ношу. В Усинске мне тоже жилось непросто. Я уже привык быть сам по себе, в то время как дядя любил давить домочадцев, словно катком, своим авторитетом. Он тоже любил выпить. Своих сыновей заставлял всё делать из-под палки, не чураясь рукоприкладства. Видя всё это, я понимал: одна лишь жесткость никогда не будет эффективной. Если ты требуешь – должен и помогать. В семейных скандалах приходилось держать нейтралитет и учиться искать компромиссы. Однако мое свободолюбие, что тогда, что сейчас, полностью игнорировало безапелляционный приказной тон. Бабушка всегда просила, мама тоже была очень мягкой, а отец и вовсе никогда ничего не требовал. Но теперь о прежней жизни я мог только вспоминать, а значит, требовалось подстраиваться к новым реалиям.

И здесь мне опять помог спорт. В Усинске я пошел в секцию бокса. Многие ребята занимались в ней уже по семь-восемь лет. Были среди них и чемпионы Европы. Однажды поучить нас приехал даже чемпион мира. Помню, как стоял с ним в спарринге. Он был на несколько голов выше меня. И ростом, и профессионально. Да, через боль, через каждый пропущенный удар, но я перенимал навыки и знания тех, кто был куда опытнее меня. Я готов был подчиниться, понимая – они дают мне свои знания, тем самым делают меня сильнее. Часто наблюдал за боями опытных боксеров со стороны. А когда сам выходил на ринг, понимал: да, сейчас мы в разных углах и каждый хочет доказать, кто тут лучший. Но, как знать: завтра мы можем оказаться в одной команде, защищая честь города, области, страны. Так что да, иди и покажи ему, на что ты способен. Но без неуместной агрессии. Это работает и в бизнесе. Конкуренты нам жизненно необходимы. Они не только держат нас в тонусе, но и постоянно учат. Поэтому поход «сломай-задави-по миру пусти», в конечном счете, может оказаться мощным апперкотом себе же в челюсть. В конце концов, все мы и формируем рынок тех или иных товаров и услуг. И побеждает на нем сильный, а не жестокий.