Илья Романов – Липовый барон (страница 30)

Малой между делом меня известил, что парнишка, принёсший письмо, уже спит в чулане. Он его туда запер, как я и приказал. Мальчуган-то, оказывается, вовсе и не рвётся на свободу. Тут кормят, спать можно в тепле, даже деньги заплатили сверх уговора – в общем, мальчишка мечтает тут прописаться.

Ещё один на мою голову! С тем-то не знаешь толком, как быть, а тут второй ко мне просится. Да ещё эти котята, тьфу ты… песцы… ласки… а, вспомнил – сайкухи. Надо бы их покормить, пока не забыл.

Так, уйдя в свои мысли, я наскоро покормил малышей и отрубился. Перед сном последняя мысль промелькнула: надо мелким уже блюдце с молоком ставить. Научатся пить из него – поживут ещё, а не научатся, так и топить их не придётся.

Едва только рассвело, я стремительно умчался в тысячу. Мелкий семенил вслед за моим конём почти по полной выкладке. Бахтерец, тесак, сюрко с белой совой, но картину его боевого вида портило отсутствие у него шлема, наручей, поножей. Да и что греха таить, он вообще бежит босиком!

Пипец моей рыцарской чести! Своего оруженосца обуть так и не удосужился!

Кстати, а тут мне за это могут и предъявить. Дескать, оборванца какого-то подобрал! А уж не бродягу ли ты с улицы взял?!

Хотя! Здравствуй, паранойя! Что это я на пустом месте на себя возвожу. Не скажут мне такого. Тут такая глупость, чтобы принять оборванца в оруженосцы, кроме меня никому в голову и прийти не может. Привычка мышления у местных. Они скорее посчитают, что мелкий совсем из нищего рода или что я его так наказал за что-либо.

В голову постоянно лезет какой-то бред: воспоминание, как паренёк, принёсший письмо с утра, рвался со мной поговорить, а я от него только отмахивался. Не до него, вечером поговорим, а он от этого лицом просветлел: ещё один день сытый и в тепле. Вспоминался и кор Равур, с утра собиравшийся в дорогу; ну, точнее, его слуги карету запрягали. Вспоминались белые крысята. Малыши всё-таки научились пить молоко из блюдца.

В общем, был я несобран в дороге. Убивай – не хочу. Уже у части немного пришёл в себя. Собрался. Сейчас у тысячника начнётся.

К кор-сэ́ Загра нас с мелким провели незамедлительно. А как же! Он мой оруженосец, моя тень, куда я, туда и он. За нашими спинами тихо хлопнула закрывшаяся дверь, и тысячник за меня принялся.

– А-а-а! Явился! Ты что, сукин сын! Дезертировать! – во всю лужёную глотку разорался Загра. Меня от его вопля звуковой волной чуть не выкинуло за дверь. – Тысячу позоришь! Самовольное оставление боевого поста! Где бумага о нападении?!

Ну началось! Что же я попу с утра вазелином не смазал? А ещё лучше им себе уши залепил бы! Один фиг мне мозг будут выносить в особо извращённой форме.

– Распустились у меня! Вылетишь у меня из тысячи, как дерьмо у сопляка при виде орка! – не останавливаясь, вопил тысячник, и это самое цензурное, что можно передать.

Эти крики даже меня ввели в ступор, а что говорить про моего оруженосца, который стоит дрожит, чуть не писается. Я же поймал себя на мысли, что вытянулся во фрунт – ну, в смысле, подтянулся, щёлкнул каблуками и стою по уставу российской армии. Как оказывается, привычки глубоко в спинной мозг проникают: даже спустя годы повадка неожиданно вылезла. Я даже стал пучить глаза, как блудливый, виноватый пёс.

Какой там рескрипт на полном серьёзе издал Пётр Первый? «У подчинённого вид должен быть усердный, лиховатый и глупый, чтобы разумением своим не смущать начальство».[40] Ну вот по этому старому правовому акту я сейчас и изображаю нечто подобное в мере возможностей.

– Что ни новобранец, то отбросы! Чести, как у сраки, а ума, как у младенца! – продолжал горланить Загра, но вовсе не его крик заставил меня шевелить извилинами.

Командир, прооравшись, начал семафорить руками. Прикладывал ладонь к уху и в перерывах между руганью открывал рот как рыба, которая вылезла на берег.

Ну ты и фокусник, кор-сэ́! А раньше не мог намекнуть, что нас подслушивают?! У меня от твоих воплей чуть сердце не остановилось, а ты это, оказывается, в расчёте на прослушку!

– Что молчишь?! Дурак! Нечего сказать в своё оправдание! – продолжал орать тысячник, продолжая активно сигналить.

Ну, понял! Надо что-то вякать, оправдываясь. И я что-то завыл себе про ранение, удар головой о землю, яд, лечение, да и про то, что до сих пор болею.

Загра, впрочем, не давал мне сказать больше одного-двух предложений в ответ. Постоянно кричал на меня, и, словно в гневе, временами у него прорывалось лишнее.

– Ты дурак! Дурак учил, дурак и получился! Один пост оставляет! Другой караваны грабит!

Ну теперь хоть понятно, за что Антеро взяли. Зная немного его биографию, я не удивляюсь такому повороту событий. Вопрос только в том, как на него вышли? Откуда ноги растут в этой истории? Случайно нашёлся свидетель из разграбленного каравана и на него показал?

Чушь! Бродяга мне уже объяснял, что слово купца или его помощника ниже слова рыцаря. Показания охранников вообще никто в расчёт не берет. Купеческое слово весит больше, только если купцов несколько, а это уже не мелкий караван, а средний или большой. Не настолько Антеро дурак, чтобы в такую афёру соваться. Значит, его оговорили.

Как там Равур говорил: мой перевод в девятую сотню, нападение, арест отморозка – это звенья одной цепи. Вот граф сволота! Бьёт меня на взлёте, пока я не встал на крыло! Браконьер чёртов!

От моих мыслей меня отвлёк едва слышный шёпот тысячника: «Не молчи, дурак! Говори!»

Я опять начал что-то мямлить в своё оправдание, а он в это время шептал. Немного можно успеть между моими двумя предложениями и новой порцией ругани, но основное тысячник мне тихонько сказал.

Надо искать дознавателя Шакара, помощника купца Марута, и решать вопрос с арестом ещё до суда. Суд гарантированно приговорит бродягу к смерти. Не важно, виноват он или нет: тут такие силы поднялись, что сомнений в его гибели нет. Сам Загра ничем помочь не может. Не его уровень, да и большой брат за ним следит. В общем, режь подставных свидетелей и подкупай дознавателя. И за своей спиной внимание не ослабляй, тебя тоже ищут, но по законам тебе ничего не предъявить.

Признаться, когда он последнюю фразу прошептал, я невольно ощутил пот, стекающий по позвоночнику. Ещё как есть, что мне поставить в вину. Самозванец, и взял в оруженосцы другого самозванца. Если это вскроется, то меня ждёт даже не лёгкая смерть от топора на плахе, а куча незабываемых впечатлений до самой моей кончины.

Загра орал ещё долго. Потом, устав глотку рвать, прервался на то, чтобы налить себе вина, да и мне заодно налил и жестом указал чтобы я не терялся.

Хороший он всё же мужик! Зря на него наговаривают. Должность у него такая – стращать по мелочам, чтобы по-крупному бойцы не залетели…

Тысячника я покидал в смешанных чувствах. Мне вслед ухмылялся писарчук при кор-сэ́. Вот ты, оказывается, какой, пушной зверёк! Это из-за тебя, крысы, я чуть не оглох! Пипец, что творится! Это из-за этого, что ли, дрища тут такой маскарад? Загра, оказывается, даже в своей прислуге не волен. Траванул бы его, что ли, крысиным ядом! Или, может, правильно, что не меняет его на нового. Этот уже засвеченный, а вот новый может оказаться не таким дураком, не поведётся на дешёвые крики.

Перед отъездом из части я заглянул к Гижеку. Сотник ничего нового мне не сказал. Единственно, что поздравил меня с обретением оруженосца и заверил, что за моё самовольное оставление караула у меня проблем особых не будет. Мои бумаги опять переводят в пятую сотню.

После нападения на меня и моего дезертирства, все заболевшие в девятой сотне вдруг резко выздоровели. Меня ждут на службе, но Гижек меня уверил, что две недели по больничному от старой загноившейся раны он мне обеспечит. Больше не советовал пропускать: проблемы из-за этого могут вылезти.

Ну что тут сказать. Спасибо и на том, что прикрыл меня от произвола администрации по мере своих сил. Сочтёмся как-нибудь…

На выезде из части меня ожидал новый сюрприз.

– Вы только посмотрите, господа, на этих деревенщин! Привыкли у себя в деревнях по коровьим лепёшкам босыми бегать! – чуть ли не проорал кто-то в компании из нескольких человек.

Твари! Зацепились словами за моего оруженосца!

По виду так сами полная рвань. Сапоги у всех поношенные, а у одного и вовсе разваливаются. Грязные, потасканные рубахи, торчащие из-под замызганных камзолов. Лошадей рядом с ними не видно. Пешком, что ли, пришли? Но всё туда же! Дворяне! По крайней мере, серебряные цепи таскают поверх камзолов. Увешаны оружием, как будто на войну собрались.

Всё с вами понятно. Вот меня и нашли бретёры. Подкараулили у части и сейчас петушатся. Им не важно, что я скажу. Итог будет одним и тем же. Вряд ли все трое по мою душу, скорее кто-то один из них. Двое так, за компанию. Я не верю, что всем трём заплатили за мою смерть.

– Этих деревенщин даже речи не учат. А может, они от страха языки потеряли, – не унимался гадёныш. – Спорю на золотой, что они даже своих имён не помнят! Такие они тупые! Как пса нацепил, так про свою фамильную честь забыл!

Это уже конкретно в мой адрес. Типа снимай сюрко с гербом короля.

Стараюсь не обращать внимания на придурков. Они меня специально провоцируют и надо быть полным дебилом, чтобы на детские подначки повестись.