Илья Петрухин – Сага о двух закатах: Кабояси Начало (страница 2)

— Я запомню, — сказал Кабояси, и голос его был тихим, как шепот. — Я запомню её. И всех, кого увезли. Я буду помнить.

— И я, — сказал Орлов, и в голосе его было что-то, что Кабояси не мог назвать — обещание, может быть, или клятва, или то, что старше слов. — И я буду помнить. И когда-нибудь, может быть, мы сможем рассказать. Или не сможем. Но мы будем помнить.

Они стояли на дороге, и день клонился к закату, и небо было багровым, как кровь, и они смотрели на запад, туда, где ушли грузовики, и знали, что этот день останется с ними навсегда. Потому что такие дни не забываются. Никогда.

Орлов стоял напротив, и лицо его было белым, как бумага, на которой писали приказы, от которых умирали люди. Он смотрел на Кабояси, и в глазах его была та пустота, которую Кабояси видел только раз — в бункере, когда Ватабэ убивал, и никто не мог остановить его.

— Кабояси, — сказал Орлов, и голос его был тихим, как шорох страниц. — Ты ничего не сделал. Ты стоял и смотрел. Ты не помог ей. Ты не помог никому. Ты не изменил ничего.

Кабояси молчал. Он стоял на дороге, и ветер дул, и пыль оседала на его лице, и он не мог двинуться. Он знал, что Орлов прав. Что он стоял. Что смотрел. Что не сделал ничего. Что мог, но не сделал.

— Ты должен уйти, — сказал Орлов, и голос его стал твердым, как сталь. — Уехать отсюда. И я уеду. Я не могу видеть тебя. Не после всего. Не после того, что случилось.

— Куда? — спросил Кабояси, и голос его был чужим, далеким. — Куда мне уехать?

— Не знаю, — Орлов покачал головой. — Но ты не можешь оставаться здесь. Не можешь делать вид, что ничего не случилось. Не можешь жить, как жил. Ты должен искать. Должен найти. Должен искупить. Или не искупить. Но ты не можешь стоять на месте.

Кабояси смотрел на него, и в глазах его были слезы, которые он не вытирал. Он знал, что Орлов прав. Что он должен уйти. Что он не может оставаться здесь, на этой земле, где он видел, как увозят людей, и не сделал ничего. Где он стоял и смотрел. Где он предал.

— Я уеду, — сказал он, и голос его был тихим, как шепот. — Я уеду и буду искать. Я найду её. Я найду Наташу. Я найду всех, кого увезли. Я буду помнить. Я буду искать. Я буду ждать.

— Ищи, — Орлов посмотрел на него, и в глазах его было что-то, что Кабояси не мог назвать — надежда, может быть, или прощание, или то, что старше слов. — Но не здесь. Не со мной. Я не могу видеть тебя. Я не прошу тебя после всего.

Он повернулся и пошел прочь, и Кабояси смотрел ему вслед, и ветер дул, и пыль оседала, и он стоял, не двигаясь, и в голове его было пусто. Он знал, что это конец. Что они больше не увидятся. Что он потерял всё. Но он знал также, что это начало. Начало его пути. Его поиска. Его правды.

Он уехал на следующий день. Сел на пароход, идущий на юг, и смотрел на берег, который удалялся, становился маленьким, исчезал в тумане. Он смотрел на этот остров, где оставил всё, и думал о том, что вернется. Что найдет. Что скажет. Что сделает.

А Орлов остался. Он стоял на пристани, смотрел, как пароход уходит в море, и в глазах его было что-то, что он не мог назвать — горечь, может быть, или надежду, или то, что старше слов. Он знал, что Кабояси уезжает, чтобы искать. Чтобы помнить. Чтобы искупить. Но он знал также, что это не искупит. Ничего не искупит.

Он повернулся и пошел в город, и ветер дул, и пыль оседала, и он шел, не оглядываясь, и в руке его было письмо, которое он должен был передать, и в сердце — правда, которую он должен был хранить.

Они не виделись много лет. Кабояси строил империю, ждал, надеялся. Орлов хранил память, ждал, верил. А Наташа... Наташа осталась там, на дороге, в тот день, когда увозили людей. Она осталась в их памяти, в их сердце, в их правде.

И когда они встретились снова, через много лет, на кладбище, у ее могилы, они не сказали друг другу ни слова. Они стояли, смотрели на камень, на имя, выбитое в граните, и знали, что это не конец. Это только начало. Начало их памяти. Их правды. Их любви. Потому что искать — это тоже быть. И надеяться. И верить.

Глава 2

1905 год. Сахалин.

Война кончилась. Не той, что будет позже, не той, что сожжет города и оставит в людях память на поколения, а той, что решила, кому владеть этой землей. Портсмутский мир перекроил карты, и остров, который веками был ничьим, стал чужим. Южная половина отошла Японии. Северная — России. Граница прошла по пятидесятой параллели, и люди, жившие здесь, вдруг оказались по разные стороны невидимой черты, которую нарисовали чиновники в далеких столицах.

Но для него, для Кабояси, это не имело значения. Он не был чиновником. Не был солдатом. Не был тем, кто решает судьбы. Он был простым человеком, который приехал на этот остров много лет назад, увидел его, вдохнул этот воздух, смешанный с туманом и запахом моря, и понял, что не сможет уехать. Здесь, на этой земле, где сопки встречаются с океаном, а леса такие густые, что теряешь счет времени, он нашел то, что искал. Не золото, не власть, не славу. А покой. И любовь.

Ее звали Айна. Она была из тех, кто жил здесь всегда, кто помнил этот остров до того, как на нем появились русские, до того, как пришли японцы. Ее народ называли айнами, и они были древнее всех империй, которые рождались и умирали на этой земле. У нее были темные волосы, заплетенные в косы, и глаза, которые смотрели на мир с той спокойной, вековой мудростью, которая бывает у людей, живущих в согласии с природой. Она не боялась ни войны, ни чиновников, ни границ. Она знала, что земля не делится на японскую и русскую. Она просто есть.

Их сын родился в тот год, когда война кончилась. В маленьком доме на берегу, где ветер с моря качал бамбуковые шторы, а печь гудела, разгоняя сырость осени. Кабояси принимал роды сам — рядом не было врача, не было повитухи, не было никого, кроме него и ее. Она кричала, и он держал ее за руку, и когда первый крик сына разорвал тишину, он заплакал. Впервые за много лет.

Он решил остаться на Сахалине до конца своих дней. Не потому, что некуда было ехать. У него была семья в Японии, был дом, было имя, которое он мог носить с гордостью. Но он выбрал этот остров. Эту землю. Эту женщину. Этого сына.

Он построил дом в долине, у подножия сопки, где весной цвели сакуры, а осенью листья становились золотыми. Он учил сына говорить по-японски и по-айнски, учил его читать звезды и понимать ветер, учил его не бояться ни волн, ни людей, ни смерти. Айна учила его тому, что знала сама, — как разводить костер, как плести сети, как слушать лес и слышать его голос.

Они жили тихо. Войны, которые гремели за горизонтом, не доходили до их долины. Русские и японцы делили остров, строили границы, воевали и мирились, а они жили своей жизнью, в которой время текло иначе — по солнцу, по луне, по смене сезонов.

Кабояси состарился рано. Морщины прорезали его лицо, руки, которые когда-то держали меч, теперь держали лишь удочку и топор. Но он был счастлив. Он смотрел на сына, который рос, становился сильным, умным, красивым, и знал, что сделал правильный выбор. Он не жалел ни о чем.

Айна умерла, когда сыну было пятнадцать. Она ушла тихо, как уходят те, кто жил в согласии с природой, — без криков, без молитв, без страха. Она просто закрыла глаза, и ее дыхание стало ветром, а сердце — камнем, который лежит на дне моря.

Кабояси похоронил ее на сопке, откуда виден океан. Он поставил камень, вырезал на нем ее имя, и пришел к нему через много лет другой Кабояси, тот, который не знал этой истории, который искал правду в других местах. Но это будет потом.

А пока он сидел у ее могилы, смотрел на закат, и сын сидел рядом, и они молчали. И в этом молчании было все — любовь, память, надежда.

— Отец, — спросил сын, и голос его был тихим, как ветер. — Ты жалеешь, что остался?

— Нет, — ответил Кабояси, и голос его был твердым, как камень. — Я не жалею ни о чем. Я нашел здесь то, что не нашел бы нигде. Я нашел тебя. Я нашел ее. Я нашел себя.

Он прожил еще двадцать лет. Он видел, как сын вырос, как уехал в город, как вернулся, как женился, как родил своих детей. Он видел, как остров менялся, как приходили новые люди, как уходили старые. Он видел, как граница между русскими и японцами стала толще, как люди перестали понимать друг друга. Он видел, как мир готовится к новой войне.

Но он не боялся. Он знал, что эта земля переживет все империи, все войны, все границы. Она будет здесь всегда. Как его сын. Как его внуки. Как память об Айне, которая осталась в камне, в ветре, в его сердце.

Он умер в 1931 году, за несколько лет до того, как остров снова станет полем битвы. Он умер в своем доме, у подножия сопки, и сын закрыл ему глаза. Он похоронил его рядом с Айной, и на камне вырезал: «Кабояси. Он выбрал эту землю. И она выбрала его».

А потом пришли другие Кабояси. Те, кто не знал этой истории. Те, кто искал правду в документах, в приказах, в лагерях. Те, кто стоял на дороге и смотрел, как увозят людей. Те, кто не мог простить себя. Те, кто искал искупления.

Но это будет потом. А пока здесь, на Сахалине, в маленькой долине у подножия сопки, жил старый японец, который любил айнскую женщину, и растил сына, и верил, что земля не делится на свою и чужую. Она просто есть. И мы просто есть. И это главное.