Илья Петрухин – Осовец Атака Мертвецов (страница 21)

Разрыв грянул почти рядом — так близко, что воздух стал твердым. Кирилл не услышвал свиста — только удар, резкий, короткий, словно кто-то невидимый и огромный ударил его в правое плечо раскаленным ломом.

Боль пришла не сразу. Сначала была пустота — странная, звенящая пустота в том месте, где только что была рука. Потом — жар. Невыносимый, всепоглощающий жар, словно плечо окунули в расплавленный свинец.

А потом — крик.

Кирилл не понял, что это он кричит. Голос был чужим — низким, хриплым, рвущимся из груди с такой силой, что казалось, сейчас порвутся связки. Ноги подкосились. Земля рванулась навстречу, ударила в колени, в грудь, в лицо. Пыль забилась в рот, в глаза, в уши. Он лежал на боку, чувствуя, как по спине течет что-то горячее и липкое, и не мог понять — это кровь или пот. Или всё вместе.

— Поручика ранило!

Голоса доносились издалека, словно сквозь толщу воды. Кто-то кричал, кто-то матерился, кто-то отдавал команды. Кирилл попытался подняться — и не смог. Правая рука не слушалась. Он посмотрел на нее — она была на месте, целая, но ниже плеча гимнастерка быстро темнела, расползаясь мокрым, черным пятном.

— Санитара! Живо! Санитара сюда!

Его подхватили под мышки — двое, здоровые мужики-саперы. Кирилл зашипел от боли, когда чья-то рука задела раненое плечо, но не закричал — только сжал зубы так, что заныли корни. Ноги волочились по земле, сапоги чертили по пыли две параллельные борозды.

— Сам идти можешь, ваше благородие? — спросил кто-то в самое ухо.

Кирилл попытался кивнуть — и чуть не потерял сознание от нового приступа боли. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги.

— Не может, — ответил за него второй сапер. — Тащи, давай!

Его понесли. Через двор крепости, мимо разбитых повозок, мимо куч кирпича, мимо солдат, которые оборачивались и крестились, глядя на окровавленного офицера. Кирилл видел всё это сквозь пелену — расплывчатые силуэты, смазанные пятна, мир, потерявший резкость.

В голове гудело. Где-то на задворках сознания пульсировала одна мысль, глупая, неуместная: «Кладка. Кто доделает кладку? Там угол не выдержит без подкоса...»

Потом мысли смешались, превратившись в одно сплошное, тягучее марево. И в этом мареве, как проблеск чистого неба среди грозовых туч, мелькнуло лицо. Ее лицо.

«Не надо, — подумал он с неожиданной отчетливостью. — Только не туда. Не надо, чтобы она видела меня таким...»

Но саперы уже тащили его к длинному, низкому зданию, над которым не было красного креста — только чутье подсказывало, что это он, лазарет. Двери распахнулись перед ними, как пасть огромного, больного зверя.

Воздух лазарета обрушился на него стеной.

Он был густым, почти осязаемым — смесь йода, карболки, пота, гноя и крови. Эта смесь въедалась в легкие, оседала на языке горьким, металлическим привкусом. Кирилл закашлялся — и застонал от того, как кашель отозвался в плече.

Его внесли внутрь, и хаос поглотил его.

Здесь, внутри, была своя война. Та, о которой не писали в сводках. Крики раненых сливались в один сплошной, многоголосый вопль — кто-то бредил, кто-то молился, кто-то просто выл, уткнувшись лицом в подушку. Врачи, в закатанных рукавах и окровавленных фартуках, переходили от одного стола к другому, бросая отрывистые команды. Сестры бегали между рядами, разнося бинты, лекарства, инструменты. Где-то в углу гремели ведра, где-то звенели скальпели, где-то плакал человек — по-детски, взахлеб, без стеснения.

Санитары уложили Кирилла на свободную койку — последнюю, у стены. Он рухнул на нее всем телом, и койка жалобно скрипнула под тяжестью его мокрой, окровавленной шинели. Кто-то начал расстегивать на нем пуговицы, кто-то резал рукав, обнажая рану. Кирилл не смотрел. Он смотрел в потолок — высокий, серый, с трещинами, по которым бегали тени.

Боль отступила на секунду — на ту самую, когда организм, перегруженный сигналами бедствия, берет паузу, чтобы перевести дух. В этой паузе Кирилл услышал, как где-то совсем рядом, за ширмой, врач говорит страшные слова: «Не вытащим. Скажите священнику».

Он закрыл глаза.

«Я здесь, — подумал он, уже не зная, к кому обращается. — Я здесь. И она тоже здесь. Мы в одном аду, только на разных участках».

Сквозь шум в ушах он пытался уловить ее голос — знакомый, низкий, спокойный, тот, который когда-то заставлял его верить, что даже в этом мире есть место порядку и смыслу. Но голосов было слишком много. Они сливались в один сплошной, нечленораздельный гул.

Кирилл лежал на жесткой, пахнущей хлоркой простыне и ждал. Он не знал — чего. Смерти? Спасения? Ее рук, которые вот-вот коснутся его плеча?

Может быть, всего вместе.

Он сжал здоровую руку в кулак, впился ногтями в ладонь — чтобы не закричать снова, чтобы удержаться на этой тонкой, скользкой грани между «сейчас» и «потом». Глаза его были открыты, но он ничего не видел, кроме серого, в трещинах, потолка.

«Ли Цзи, — повторил он про себя, как заклинание. — Ли Цзи».

Где-то в этом хаосе, среди крови, криков и агонии, она была. И он знал — она придет. Потому что она всегда приходила. Потому что их молчаливый диалог еще не был закончен.

Он ждал.

Носилки раскачивались в такт шагам санитаров — мерно, почти убаюкивающе. Кирилл смотрел в потолок, где трещины в штукатурке складывались в причудливые карты неведомых земель. Боль в плече пульсировала, отдавая в шею, в затылок, в самые кончики пальцев здоровой руки, но он уже научился дышать сквозь нее — короткими, поверхностными вдохами, как учили на курсах первой помощи.

Вокруг него текла своя жизнь. Санитары переговаривались вполголоса, кто-то посторонился, пропуская носилки, кто-то выругался, споткнувшись о чью-то сумку. Кирилл не вслушивался. Он плыл по этому морю страданий, как щепка, отдавшись течению.

А потом он увидел её.

Носилки повернули, и пространство перед ним разверзлось, открывая длинный ряд операционных столов. И там, у третьего, склонившись над чьим-то телом, стояла она.

Ли Цзи.

Он узнал бы ее из тысячи — по прямой спине, по тому, как она держит голову, по быстрым, экономным движениям рук. Даже сейчас, в этом аду, в халате, который когда-то был белым, а теперь казался выкрашенным в густой, вишневый цвет, она оставалась собой — сосредоточенной, точной, неутомимой.

Лицо её было сурово — брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, на лбу блестят капельки пота. Она зашивала рану — глубокую, на боку, где мясо расходилось краями, обнажая то, что не должно быть видно. И руки её, красные по локти, двигались с той особенной, почти ювелирной точностью, которая не снилась ни одному часовщику.

Кирилл смотрел на нее и не мог отвести взгляд. Он забыл о боли, о страхе, о том, что его самого несут в неизвестность. В этом хаосе, среди криков и стонов, она была единственным островком порядка — маяком, на который он ориентировался, сам того не замечая.

И тут она подняла глаза.

Это длилось одно мгновение — меньше, чем удар пульса. Её взгляд встретился с его — и в этот миг профессиональная отстранённость, та броня, которой обкладываются врачи, чтобы не сойти с ума от чужой боли, дала трещину.

Кирилл увидел в её глазах то, чего никогда не видел раньше.

Панику.

Мгновенную, сырую, человеческую панику. Страх, который невозможно скрыть, когда видишь того, кто дорог, на носилках, с окровавленным плечом. Её зрачки расширились, дыхание на секунду перехватило — и в следующую секунду она уже взяла себя в руки.

Броня сомкнулась. Лицо снова стало маской. Но Кирилл успел увидеть. И запомнить.

— Кладите его сюда, — голос её прозвучал резко, властно, перекрывая гамму лазарета, как командирский свисток перекрывает шум боя. — На свободный стол. Живо!

Она бросила иглу ассистенту — тот едва успел поймать — и резким, скупым движением стянула с рук перчатки. Они отлетели в сторону, мокрые, красные, оставляя на полу темные брызги.

Санитары засуетились, подхватывая носилки, направляя их к указанному столу. Кирилл почувствовал, как его перекладывают — грубовато, по-солдатски, без той осторожности, с какой носят штатских. Он закусил губу, чтобы не закричать, когда раненое плечо коснулось жесткой поверхности стола.

Ли Цзи уже стояла рядом.

Она не позвала ассистента, не передала его другому врачу — хотя вокруг, он видел краем глаза, лежали раненые, ждавшие своей очереди. Нет. Она сама взялась за него. Сама. Не доверила никому.

Её пальцы — быстрые, точные, привыкшие к этой работе — взялись за ворот его мундира. Ткань затрещала, поддаваясь ножницам. Она разрезала рукав, потом — часть гимнастерки, обнажая плечо. Легкие, жесткие прикосновения — без нежности, но и без обычной холодной отстраненности. Кирилл чувствовал её руки сквозь пелену боли, и это было странно — боль смешивалась с чем-то другим, теплым, что разливалось где-то под ребрами.

— Повезло, — услышал он её голос — бормотание, почти себе под нос. — Осколок мелкий. Вошёл неглубоко. Края рваные, но кость цела.

Она наклонилась ближе, осматривая рану. Кирилл видел её макушку — волосы, выбившиеся из-под косынки, влажные у корней. Пахло от нее йодом, кровью и еще чем-то — неуловимым, своим, что он не мог назвать, но узнавал сразу.

— Сидите смирно, — сказала она, не глядя на него. — Не дергайтесь.

Кирилл послушно замер. Он не мог бы пошевелиться, даже если бы захотел — боль приковывала к столу крепче любых ремней. Но он слушал её голос, и это помогало. Голос, который не дрожал. Который приказывал, требовал, заставлял подчиняться.