Илья Петрухин – Осовец Атака Мертвецов (страница 16)
И сквозь этот вой и грохот двигалась одна фигура — пригнутая, злая, стремительная.
Кирилл перемещался между позициями, перепрыгивая через воронки и свежие завалы. Он не кричал, он говорил. Его голос, сорванный, но отчетливый, врезался в гул канонады как нож в масло. В этом голосе не было страха. Ни одной лишней ноты.
— Расчёт номер три! — выдохнул он, хватая за лямку пробегающего мимо унтера. Глаза офицера были белыми от ужаса, но Кирилл держал его взгляд как заклепкой. — Слушай сюда. Бегом к северному валу. Там, у третьей амбразуры, пошла трещина по кирпичу. Если её сейчас не заделать, следующий же снаряд вынесет каземат номер пять вместе со всеми, кто там сидит.
Унтер открыл было рот, чтобы сказать, что это самоубийство, что там сплошной свинец. Но Кирилл уже не слушал.
— Приоритет — заделка, — рубанул он воздух ладонью. — Мешки с землёй, доски, брёвна — всё, что найдёшь. Давай! Живо!
И люди подчинялись. Потому что в этом хаосе, когда небо рушилось на землю, а смерть свист Следующий снаряд упал точно в цель.
Кирилл как раз перебегал к южному траверзу, когда воздух слева от него сжался в точку и с чудовищной силой выдохнул обратно. Ударная волна бросила его на колени, заставила легкие сплюнуться. Он поднял голову и успел увидеть то, что его сознание отказалось принять в первую секунду.
Там, где только что стоял бруствер — грубое, но надежное сложение из земли и дубовых кряжей, — теперь зияла черная, рваная рана. Часть укрепления, та самая, за которой укрывались десять человек из третьей роты, просто исчезла. Еще мгновение назад они были здесь — хмурые, усталые, живые. А теперь земля дымилась, воздух наполнился тонкой, едкой пылью, а человеческие голоса сплелись в один сплошной, нечленораздельный вопль.
Кирилл смотрел, как по дну траншеи волокут чье-то бесчувственное тело, как другой солдат, прижимая к груди окровавленную культю, пытается встать и падает. Кто-то кричал имя матери. Кто-то просто выл — низко, страшно, по-звериному.
Внутри него что-то сжалось. Там, в глубине, за броней рассудка, поднимался черный, липкий ужас — тот самый, что парализует волю и заставляет человека свернуться калачиком под первой попавшейся стеной. Кирилл почувствовал, как его руки начинают мелко дрожать, как где-то под ложечкой разрастается ледяная пустота.
Он заставил себя не смотреть на бруствер.
Он заставил себя не слышать крики.
Он приказал себе дышать ровно. Раз. Два. Три. Дрожь в пальцах ушла, сменившись тяжелой, свинцовой твердостью. Он снова видел цифры, схемы, углы обстрела — всё, кроме крови.
Мимо, согнувшись под тяжестью носилок, прошли двое. На них, запрокинув голову с неестественно белым лицом, лежал сапер — тот самый, что час назад помогал таскать мешки к северному валу. На боку его гимнастерки расплывалось темное, быстро растущее пятно. Глаза раненого были открыты, но они смотрели в никуда — туда, где неба уже не было, только дым и смерть.
Кирилл замер на секунду. Всего на одну.
Взгляд его скользнул вслед за носилками — туда, в глубину крепости, где над крышами казарм клубился не только черный пороховой дым, но и белесый, тяжелый пар. Туда, где стоял лазарет. Кирилл разглядел его силуэт сквозь пелену пыли — длинное, приземистое здание с красным крестом, едва заметным на сером кирпиче. Даже отсюда, с валов, доносился глухой, ровный гул — не взрывов, а человеческой боли, собранной под одной крышей.
«Там сейчас тоже ад, — подумал он. — Но иного рода».
Он вдруг представил ее там. Представил так ярко, будто видел наяву: Ли Цзи в своем белом халате, который к концу дня наверняка стал красным — от подолов до ворота, от локтей до запястий. Она двигается между столами так же точно и быстро, как он сейчас между траншеями. Она не кричит, не мечется. Она делает. Шьет, режет, перевязывает, зажимает артерии, шепчет слова, которые не может слышать в этом гаме агонии.
«Она выдерживает».
Эта мысль ударила его сильнее, чем любой снаряд. Она не согнулась. Не сломалась. Она там, среди крови и криков, делает свое дело — держит ту линию фронта, о которой генералы забывают упоминать в сводках.
А он здесь.
Кирилл выпрямился. Позвоночник щелкнул, разгибаясь позвонок за позвонком. Плечи расправились сами собой. Усталость, страх, дрожь — всё это вдруг стало неважным, мелким, суетным. Он больше не чинил стены. Он строил щит.
— Второму расчету — ко мне! Немедленно! — его голос прозвучал так, что ближайшие солдаты вздрогнули и обернулись.
В этом крике не было истерики. В нем была сталь. Та самая, из которой выковывают победителей. Кирилл больше не думал о трещинах и заделках. Он думал о ней. Он держал оборону для нее — чтобы этот кошмар, этот железный дождь, этот ад не прорвался дальше валов, не добрался до ее столов, не обрушил на нее еще одну порцию искалеченных тел.
«Чем прочнее будут эти стены, тем меньше работы у нее», — коротко, как приказ, сформулировал он сам для себя цель.
И стены, казалось, слышали его.
Наступило затишье. Короткое, обманчивое, звенящее.
Немецкие батареи замолчали. Артиллеристы меняли позиции, подтягивали снаряды, давали остыть стволам. Тишина опустилась на Осовец тяжелым, влажным одеялом. Она не была мирной — в ней стояли стоны. Они поднимались отовсюду: из-под завалов, из траншей, из лазарета. Тихие, тягучие, человеческие. Где-то трещали пожары — сухо и зло чавкало дерево, шипели пролитые масла, иногда взрывались мелкие боеприпасы, разбрасывая вокруг веселые, смертельные искры.
Кирилл стоял посреди этого апокалипсиса, тяжело дыша. Пот стекал по лицу, смешиваясь с сажей, оставляя на скулах черные потеки. Он смотрел туда, где в дыму угадывался лазарет, и молчал.
Стоны раненых сливались в один долгий, нескончаемый аккорд. Этот звук был страшнее канонады. Канонада обещала быструю смерть. Стоны обещали долгую боль.
Кирилл сжал челюсти так, что заныли зубы.
Он знал, что скоро немцы начнут снова. И он будет готов. Потому что теперь у него была не только крепость за спиной.
Там, за стенами лазарета, была причина держаться.
ела со всех сторон, голос Львова оставался единственным, что не дрожало. Единственным компасом в царстве полного безумия.
Грохот стих лишь на мгновение, но Кирилл знал: это ложь. Тишина была паузой между ударами — той самой, когда сердце крепости замирает перед следующим спазмом. Он сделал несколько шагов назад, к уцелевшей стене каземата, и позволил себе то, чего не разрешал уже третьи сутки.
Он прислонился спиной к нагретому кирпичу.
Голова откинулась назад, затылком касаясь шершавой кладки. Он медленно, очень медленно, провел по лицу грязной, пропахшей порохом ладонью — отер пот, сажу, мелкую каменную крошку, приставшую к щеке. Пальцы скользнули по влажному лбу, размазывая черноту, оставляя на коже грязные полосы. Он выглядел сейчас не как офицер — как шахтер, выбравшийся из-под завала.
Руки дрожали.
Он посмотрел на них с холодным любопытством, как врач на чужой симптом. Мелкая, противная дрожь — не от холода, нет. От напряжения. От того, что каждый нерв в его теле был натянут до предела, готовый лопнуть от следующего же свиста. Он ненавидел эту слабость. Но сейчас, в этой краткой передышке, он не мог ее подавить.
Кирилл полез за пазуху, достал кисет, пальцами — теми самыми, дрожащими — отмерил табаку, свернул самокрутку. Косой язык лизнул край бумаги. Спичка чиркнула о подошву сапога, вспыхнула веселым, неуместным огоньком посреди пепла и разрухи. Он затянулся глубоко, до горечи в горле, до легкого головокружения.
Редкая слабость. Показатель нерва, который все-таки дал трещину.
Он смотрел на дым — как он поднимается вверх, смешиваясь с гарью, растворяясь в сером небе, которое уже забыло, какого цвета бывает синь. И взгляд его, помимо воли, снова и снова возвращался туда — к силуэту лазарета, едва угадывающемуся в мареве пожаров.
Он не видел ее. С такого расстояния невозможно было разглядеть даже окна. Но он знал. Знал с абсолютной, непоколебимой уверенностью, что она там. Что она сейчас перевязывает, ампутирует, уговаривает, заставляет дышать — делает всё то, чему ее учили и чему нельзя научить. Что ее лицо, сосредоточенное и спокойное, наклоняется над очередным раненым, и руки ее двигаются точно, экономно, без единого лишнего движения.
Кирилл затянулся снова.
И вдруг — как холодный душ, как удар под дых — он поймал себя на мысли, что представляет не только ее. Он представляет, что она сейчас подняла бы голову — если бы могла видеть его отсюда — и посмотрела бы на него. Не укоризненно. Не нежно. А оценивающе. С тем самым выражением профессионального ожидания, которое он научился читать в ее глазах еще в те дни, когда они работали над проектом укреплений в штабе.
Она никогда не говорила ему: «Ты должен». Она просто смотрела. И этого было достаточно.
«Одобрила бы она этот шаг? — спросил он себя вдруг, совершенно отчетливо, будто она стояла рядом и ждала ответа. — Нашла бы его достаточно продуманным?»
Он мысленно пробежался по своим распоряжениям за последние полчаса. Переброска второго расчета к северному валу — да, верно. Заделка трещины в каземате номер пять — приоритет, безусловно. Эвакуация раненых с бруствера... здесь он запнулся. Сделал ли он всё возможное? Или мог быстрее, четче, жестче?