Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 48)

Мамай потыкал в кнопки, потом повернулся к Яну.

— Ты че, еще настроен бежать?

Ян кивнул.

— Когда?

— Я скажу когда. Скоро.

Через пару дней они выгружали металлические стойки и носили их в ангар. На обед давали похлебку, которая, судя по запаху из кастрюли, планировалась как щи. Пар от нее был видимым и летел сквозь очередь, как призрак.

— Теперь бежим, — сказал Мамай Яну на ухо, сдавив ему кисть.

Узбеки сидели поодаль и ели бутерброды. У них не было оружия. Обычно они просто кричали, и этого было достаточно. Мамай пошел в обратную сторону походкой человека, который идет отлить. Ян сделал так же.

— Э! — крикнул Димас. — Вы куда?

Они молча двигались дальше.

— Э!

Ян с Мамаем зашли за утес холма и побежали. На середине Ян поскользнулся на глине, упал, и у него хрустнуло колено. Он не почувствовал боли, но ноги стали двигаться странно, будто решили, что сейчас самое время потанцевать.

На дорогу выехал минивэн, открылась дверь, и чья-то рука замахала внутрь. Мамай залез первый.

— Блять, — сказал Ян. Теперь боль дошла и была зверской.

— Дверь, — сказали спереди. — Дверь.

— Дверь, — сказал Мамай.

Земля летела перед Яном Трояновским. Он чувствовал, как она дышит ему в лицо и на пульсирующее колено.

— Да ебаный в рот, — сказал водитель — Закройте дверь. Сука.

Ян дернул за ручку, выезжающая дверца потянула за собой, развернув его туловище, и колено хрустнуло снова.

— Блять! — крикнул Ян и, выдохнув, сказал: — Пардон.

Никто не ответил. Они ехали в тишине. Колено постреливало и пульсировало так, будто в нем билось сердце.

База располагалась на узком озере между пухлых скалистых сопок. Новые деревянные домики выходили окнами на травянистый холм. С кустов и берез опала листва, и на их голых стволах остались только желтые шапки.

Небо серело всегда, всюду, будто не существовало больше космоса. Будто вся жизнь была только здесь, и облака опускались туманом и размывали очертания домов и колючих кустов. Они высохли, но, что ни тронешь — камни, опавшие листья, стены, почву, фургон, сам воздух, этот потяжелевший ветер, — все было мокрым. Трава выглядела зеленее, чем летом, но перестала расти.

— Я тут посоветовалась с дядей Колей, — сказала Тамара из телефона, — он юрист. Говорит, если есть доказательства, что кредит пошел именно на бизнес Саши, можно через суд взыскать с него деньги.

— А какие нужны доказательства?

— Переводы на счет его ИП, переписка, где он предлагает тебе взять кредит на бизнес…

— Мы жили вместе в то время. Мы обо всем этом говорили, не переписывались.

— Может, у тебя есть копии чеков или договоров, где видно, что деньги шли на оборудование и так далее?

— Я просто перевела ему деньги, и все.

— Ох, тогда, может, и не получится.

Кира не успела обнадежиться, так что не почувствовала ничего, когда Тамара в динамике растерялась. Было мило, что она еще пыталась что-то сделать.

— Слушай, все нормально. Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Ага?

— Я беременна.

Тишина хрустела из телефона. Глядя по сторонам, Кира чувствовала, что до всего можно дотронуться, что все имеет тактильное свойство, и в этом крылась своего рода красота, которую Кире захотелось выразить, но это ощущение было невыразимо, и оно только давало под дых.

— Так это значит, что ты можешь получать пособия!

— Что? Мам, я…

— Ой, как это хорошо. Там, конечно, не ахти какие деньги, но деньги как-никак. У тебя ведь и стаж неплохой, и на работе ты хорошо получала. Ой, как хорошо, как хорошо.

— Мам, это все супер, и я этим займусь, но я просто… Ты ведь слышала, что я сказала?.. А, ладно.

— Слышала, конечно. Здорово, очень рада. Ты посмотри, там на «Госуслугах», наверное, можно все это оформить.

— Хорошо. Я посмотрю.

— Пиши, если что, или звони. Ладно? Я у дяди Коли спрошу, что там можно еще сделать. А чей ребенок, кстати?

Холодная трава мокла на ступнях. Кира глотала осенний ветер.

— Мой, — сказала она.

— Понятно, что твой. А папа кто у него?

— У него только мама.

— Просто если…

— Мам, мы больше не будем это обсуждать.

Тамара выдохнула в трубку.

— Как скажешь.

Рано утром Кира припарковалась у бани, которая стояла поодаль, на берегу, и начала прибираться. К обеду она должна была привести в порядок все домики, чтобы могли заехать новые гости. Она смела с деревянных сидушек рваные листья веника, сполоснула пол душем и протерла все шваброй. Распаренная, уложила в ведро чистящие средства и, не снимая желтые резиновые перчатки, пошла по домам.

На полу лежало скомканное одеяло. На кровати валялись обертки от шоколадных батончиков и банки из-под газировки, на ободках которых еще шипели капли. Под ними не разлилась прямо-таки лужа, но эта коричневая окружность была больше, чем слово «пятно». В углу комнаты на ковре сохла рвота. Но самой грязной оказалась решетка гриля. Руки заныли и почернели, когда еще оставалось оттереть половину решетки, и Кира терла ее, и терла, и терла, и терла, и через остатки подгоревшего мяса проступил блеск металла.

Не сказать что таких гостей было много, но они попадались чаще, чем можно было ожидать. И даже после них Кире удавалось вернуть домики у озера к прежнему состоянию этой мечты, в которую люди выбирались из обычной череды своих дней. Кира испытывала радость, когда гости благодарили администратора за чистоту в домике.

После работы, если никто не бронировал баню, Кира принимала в ней душ. Иногда она ездила к Марианне, и они устраивали себе день спа. Они по очереди мылись, а потом сидели в халатах и масках для лица и, пока на телевизоре играла очередная часть «Властелина колец», или «Голодных игр», или «Сумерек», делали друг другу педикюр. После фургона тот диван в гостиной Марианны казался Кире самым мягким и удобным предметом мебели из всех когда-либо созданных.

Изо дня в день Кира курсировала между базой, Марианной, трамплином и больницей. Ничего не менялось в ее графике, но вечно менялось все остальное. Высокая трава пожелтела на подступах к еловым лесам и вдоль черных каменных рек. Редкий снег таял внизу, но сопки и верхушки деревьев белели, и туристы забирались по тропам и рисовали пальцами на морозной пелене надписи и сердечки.

На озере больше не было шумных волн. Оно будто спало, и сама суть его загустела, и оно не то чтобы обжигало кисти и запястья Киры, ее лицо, шею, когда она умывалась. Кира ощущала не холод, а легкость. Тело расслаблялось и меньше болело. Оно стало шире и тяжелее. Этот новый вес ощущался в позвонках. Кире хотелось расправиться, хрустнуть костями, но, как бы она ни потягивалась, оставалось еще с сантиметр до той точки, где позвоночник смог бы разойтись. Что-то схожее Кира видела и в днях. Вся эта тусклость. Тишина. Всюду разливался первый свет зимы.

7

Водитель был волонтером, а женщина работала в фонде. Это все, что они сказали за полтора часа дороги. Минивэн привез их в Краснодар к зданию, где фонд снимал офис. Водитель обмахнул автомобильной щеткой кресла, на которых сидели Ян и Мамай, и поехал на основную работу. Женщина открыла им дверь и вызвала лифт.

Она была в летнем платье и куртке и выглядела как человек, который после работы идет танцевать чарльстон или фламенко и думает об этом даже тогда, когда нужно думать о чем-то другом. Она щелкала пальцами, пока лифт поднимал их троих.

— Как вас зовут? — спросил Ян.

— Настя, — сказал Мамай. — Анастасия.

Настя кивнула и улыбнулась.

— Я знаю, что вас зовут Ян, — сказала она. — Олег предупредил, что вы тоже будете.

— Кто такой Олег?

— Олег — это я, — сказал Мамай.