Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 37)

— Не, это узбеки. Они, типа, надсмотрщики.

Ветерок, пока еще прохладный, поднимал песок между рядами кустов. Земля была сухой, в трещинах. Ян впервые рассмотрел всех при свете. Чумазые, опухшие лица с красными пятнами.

— Вам сколько лет?

— Всем в районе тридцати.

— И Мамаю? — спросил Ян, показывая на старичка.

— Мамай, тебе сколько, тридцать два?

Старичок покачал головой и поднял средним палец.

— Тридцать три? И не сказал ниче, зараза.

Они покурили, потом взяли ведра и разошлись по рядам.

— Не три глаза, — сказал Мамай.

Ян согнулся и стал продвигаться боком вдоль своего ряда, срезая баклажаны секатором. Они кололись, и из стебля выходила жидкость, от которой зудела кожа. В глазах скомкалась пыль, Ян провел рукавом, и они начали слезиться и гореть.

— Работаем, работаем! — кричали узбеки каждые несколько минут.

К концу часа объявили перерыв.

Спина уже с трудом разгибалась. Ян выглянул из-за кустов, остальные сели и закурили, он сделал так же. Сигарета дрожала в его руке. Он обжег губы и пальцы о фильтр. Перерыв кончился.

Солнце поднялось, и Ян слышал, как оно шпарит на всех поверхностях. Когда ведро наполнялось, Ян нес его к тележке возле газельки и скидывал баклажаны к остальным. Он измок. Первые несколько потов высохли на его футболке, потом она потяжелела и жарко липла к телу. Руки чесались и краснели сыпью. Пальцы не слушались. Ян упирал их в грудь и давил, чтобы выпрямить.

— Обед! — закричали надсмотрщики.

Дали по два куска хлеба и батон безвкусной колбасы на всех. Налили по стопке водки. Поев, все перекурили и вернулись обратно. Уже после заката со всех сторон закричали возвращаться. Ян захромал в сторону машины, ведро у него в руке тряслось, и, хоть и было заполнено наполовину, от его тяжести сводило все мышцы половины тела, а поменять руку он был не в состоянии.

Их вернули в дом и дали миски с перловкой. Она была вязкой. Вместо вкуса — тепло, которое быстро растворялось в воздухе. Ян перевернул тарелку, и каша не упала. В стаканы налили воду. Ян присосался к ней, но когда сделал несколько глотков, его чуть не вырвало. От вонючей воды в желудке было противно. Ян все равно выпил и, нагнувшись над раковиной, включил кран. Холодная струйка потекла в рот, и Ян кусал ее и глотал, пока не заболели зубы. Возле матраса его уже ждал тот же стакан, в который налили двойную порцию спирта.

— Теперь мы спим, — сказал Мамай, опрокинул стакан в рот и лег на бок.

Ян тоже выпил, и тело потяжелело. Даже когда он лег, оно продолжало казаться тяжелым, как будто нужно было напрягаться, чтобы просто лежать. Мысли в голове пытались схватиться друг за друга. Ян просто уставился в потолок.

— Это чтобы мы не сбежали, — сказал Димас. — Ни хера не ешь, бухаешь весь день и работаешь как черт. К вечеру вообще ниче не можешь делать.

Ян повернулся к нему. Димас сидел возле стенки с телефоном, и его лицо освещал экран.

— У тебя есть телефон?

— Есть.

— Почему не звонишь в полицию?

— Звонили уже. Те приехали и сказали хозяину пиздить нас сильнее, чтоб мы больше не звонили.

— А соседи?

— Всем похуй. Они думают, мы алкаши. — Димас попивал спирт из стакана так, будто это был купажированный виски. — Вообще, небезосновательно.

— А нельзя сбежать?

— Ты вроде пробовал.

Ян молчал.

— Тут километров на десять во все стороны ничего нет. А доберешься до города, там либо менты, либо родственники хозяина найдут и вернут обратно. Вон Леший один раз сиганул. Хозяин избил так, что у него щиколотка лопнула и загноилась. Теперь хромает до гроба.

— Можно позвонить?

Димас дал Яну телефон. Ян помнил номера Киры и мамы. Он набрал Кирин, но не нажал на кнопку вызова. Не знал, что сказать. В нем не было слов. Лучше, если она ничего не будет знать. Никто не будет знать. Он выберется и расскажет. Звонить смысла нет. На кнопочном телефоне Димаса даже нет GPS. Никто его не найдет.

— А я тебе говорила.

— Что ты мне говорила?

— Что он ненадежный мужчина. Тряпка. Сашка вот был каблуком. Поэтому я и говорила, чтобы ты осталась с ним. Каблук не тряпка. На него можно опереться.

— Я не хочу сейчас об этом говорить.

— Ты никогда не хочешь ни о чем говорить.

— Это неправда. Я сейчас звоню за другим.

— Ага.

— Саша разорился. Кредит теперь на мне. Ян оплатил проценты за прошлый месяц, но за этот я уже не смогу заплатить.

Тамара помолчала.

— Разорился? Совсем?

— Да. Машину даже продал.

— Ох да. Сломала человеку жизнь.

— Тамара.

— Сломала мужика. Молодец. Все у него было. Бизнес, квартира, планы. Невеста. Все поломала. Прямо трагедия ведь.

— Мам.

— О, ага, и теперь «мам», «мам». «Мам», «мам». Денег тебе надо?

— Ну раз ты предложила, то логично, чтобы ты и отвечала за последствия.

— Я ж не знала, что ты его бросишь. Если б знала, не предлагала бы. Вообще ничего тебе больше предлагать не буду. Сама делай как знаешь. Твоя жизнь.

Кира сидела неподвижно. Смотрела на лобовое стекло. Все в пятнах от разбившихся насекомых. Снизу поднималась трещина.

— Ты мне поможешь или нет? — спросила Кира без всяких эмоций.

— Куда деваться. Помогу.

— Спасибо.

— В этом месяце помогу, но потом не знаю. Я на пенсии ведь, ты не забывай. У меня самой денег нет.

— Я знаю, я знаю. Я просто не знаю, что мне делать. Мам… — Кира не заметила, как горло сжалось от слез. Тело ее не слушалось.

— Ну ладно, ладно. Все нормально будет. Нор-маль-но. Придумаем что-нибудь. Ты в порядке, главное?

Кира сделала несколько вдохов.

— Я нормально, — сказала она.

— Точно?

— Да. Я нормально.

— Хочешь, я приеду?

— Нет.