Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 33)

— Мы уже вроде все обсудили.

— И что?

Она смотрела на него тем же чужим лицом. Она была холодной. Как будто они не были знакомы.

— Ладно. Хочешь оставить — оставляй.

— Супер. Может, я тогда и оставлю. Буду мамой.

— Ты серьезно?

— А что?

— Ничего.

— Нет, скажи. Что ты думаешь?

Он уставился в пол. Приятная дрожь. Его голос прошел под кожей, прежде чем Ян заговорил вслух. Ян почувствовал себя огромным.

— Ты не готова, — сказал он. — Ты не готова быть матерью.

— Почему?

Казалось, она действительно хотела, чтобы он ответил. Как будто это был какой-то разговор о важной и глубокой теме, которая никак их не касалась.

— Ты слишком зациклена на себе. Ты еще не разобралась с собой. Это не то, что нужно ребенку.

Кира не ответила. Ее лицо изменилось. Ян начал его узнавать. У него сжалось сердце, и он захотел вернуть слова назад. Кира не закричала, не отстранилась. У нее был взгляд ребенка, который осознал, что никогда не сможет летать.

Ян выбрался на улицу, дошел до пляжа и сел под зонт. В голове заел этот разговор. Ян повторял себе, что сказал как есть. Как он думает. Чувствует. По совести. Он был искренним. Как будто это должно было выключить пластинку. Отпустить. Ты не готова быть матерью. Ты слишком зациклена на себе. Слова звучали в нем снова и снова. Собаки лаяли вдалеке. Ян дрожал и оглядывался, но никого не видел.

Ян не знал, сколько времени провел на пляже. Потемнело. Его знобило. Он пошел обратно по мокрому песку.

В машине горел свет, но Киру в окошках не было видно. Ян что-то слышал. Ему показалось, что Кира плачет. Он остановился. Нет. Звук то замолкал, то снова взрывался. Хохот. Это был дикий хохот. Ян не двигался.

Думал пойти обратно на пляж, но что-то не давало ему уйти. Ян никогда не слышал, чтобы кто-то издавал такой звук. Ничто в природе не звучало так. Такое могло выходить только из человека. Ян понимал, что Кира что-то с собой сделала или сейчас сделает, и он не двигался, то ли не зная, как поступить, то ли и правда давая случиться тому, что уже происходило.

Ничего не двигалось. Черные пальмы. Стены. Ничего не двигалось, но увеличивалось. Трехэтажный дом напротив не увенчивался крышей. Ян не видел ее. Он не видел выше окон первого этажа. Он был ростом с мальчика. Заглядывал внутрь, поднимаясь на носках и упираясь локтями в грязный металлический отлив. Теплый свет. Пожилая пара за тюлем. Ковер на стене. Коробка телевизора. Мужчина-великан сидит на великанском кресле. Женщина-великан сидит на другом под лампой размером с солнце. Смотрит через великанские очки на великанский журнал. Все у них в квартире было громадным. Ян стучал в окно, но его кулак был меньше гальки. Яну казалось, что его место среди них, в этом мире великанов, и стоит ему вдохнуть их затхлый стариковский воздух, как он из крохотного существа вырастет в такого же гиганта и будет жить эту спокойную великанскую жизнь. Он стучал, пока рука доходила до стекла, потом сжался, стал ниже деревянной оконной рамы. Не видел ничего, кроме трещин на слое краски. Кто-то хохотал. Яна трясло. Все замолкло.

Он открыл дверцу фургона. Кира лежала на кровати. По рукам текла кровь. Вены не были порезаны. Только кожа. Лицо Киры было мокрым от слез. Ян обнял ее и помог подняться. Кира снова расхохоталась, схватила нож обеими руками и замахнулась. Острие остановилось в двух пальцах от ее груди. Ян сжимал ей кисти. Какая-то дикая сила была в теле Киры. Ян едва был способен ее сдерживать. Страх прошел по нему как разряд и сменился раздражением. Будто все это был разговор и Ян пытался вставить слово, а Кира трещала без умолку об одном и том же, одном и том же, том — одном — же — об. Он чувствовал жар ее шеи на своих губах. Через минуту ее плечи ослабли, и нож упал. Голова Киры мокла и теплела на груди Яна. Кира ничего не говорила. Ян что-то повторял. Он сам не знал что.

Кира уснула. Ян тоже лег, но встал через несколько минут. Он не мог здесь оставаться. Ему мерещилась смерть. Он достал табличку из-под мангала в багажнике и пошел в центр.

Температура упала. Ветер все так же дул с моря — он всегда дул с моря, но теперь был ледяным. Видеть пальмы и дрожать от холода. Что-то не так с этим миром. Что-то серьезно не так. Покапал дождь. Не совсем дождь. Больше как плевок. Ян вытер его с лица.

Впереди шла женщина с двумя детьми. Их одежда потемнела от сырости, и мальчик упал трижды, пока Ян за ними наблюдал. Женщина поднимала мальчика за плечо, говорила что-то гневное и шлепала по попе. Он кричал, плакал, останавливался, а женщина с дочкой продолжали идти, не оглядываясь. Мальчик бежал за ними, снова спотыкался и падал. Это было уже почти в центре. Ян поднял табличку, чтобы женщина ее увидела, и только тогда осознал, что не взял с собой фотоаппарат.

Рядом была остановка, и Ян зашел под крышу. Дождь полил с новой силой. Дорогу затянуло водяной пленкой, и от каждой капли расходились круги. Скамейка на остановке была грязной, внутри пахло мочой. Ян положил картонную табличку у входа и сел.

По пустым улицам ездили машины, но людей почти не было. Те, кто проходил мимо, держали над головой пакеты и сумки. Только одна женщина шла под зонтом и смотрела на все как единственный человек, который взял с собой зонт. Яну хотелось окатить ее из лужи. Потом ему не хотелось даже этого. Он вышел под дождь и ждал, когда растворится.

Подъехал автобус, и открылась дверца. Ян определил это по звуку — он стоял с закрытыми глазами. Он не распахнул их, чтобы проверить, потому что это тоже ничего не значило. Прав он или нет. Кому какое дело. Пахло выхлопными газами, которые надувало прямо на Яна. Его тошнило. Он достал из кармана куртки флягу и глотнул виски.

— Эй! — крикнул кто-то. — Едешь? Нет?

Жидкость обожгла горло и потекла внутрь, и все, к чему она прикасалась, вспыхивало в приятной немоте. Автобус посигналил несколько раз. Ян открыл глаза. Он стоял прямо напротив открытой дверцы, и изнутри на него смотрел раздраженный водитель. Ян зашел внутрь. Ему показалось, что это сделает водителя счастливым.

5

Комната, вероятно, была больше, чем Ян осознавал. Либо так, либо она заканчивалась чуть дальше кончиков его пальцев, прямо посреди плоского мужчины на другой стороне хлипкого столика, что сделало бы это заведение самым крохотным баром на свете.

— Скажите, есть вы или нет вас в Книге рекордов Гиннесса? — спросил Ян, кажется, уже не в первый раз.

— Светлое или темное, — ответил женский голос. — Еще раз говорю, есть только светлое или темное.

Напротив него сидел мужчина, и выглядел он как худшее, что может приключиться с живым существом. Он пил херес, водку, коньяк торопливо, тревожно, как будто в его горле был ком, который никак не мог пройти, и мужчина пытался его залить, размягчить, протолкнуть внутрь. Глаза мужчины были пустыми. Когда он слышал что-то, они сжимались в тоске, и снова все пропадало.

— Вы можете выключить музыку? — спросил Ян.

— Что?

— Музыку. Можете ее выключить? Или включить другую песню?

Сколько Ян здесь был, играл один и тот же трек. Одна и та же мелодия в разных ремиксах. «Вечно молодой».

— Надо найти другую работу. Это уже невозможно.

Мужчина покачивался в такт и беззвучно подпевал. Ян вспомнил, что этот самый мужик и подходил к музыкальному автомату, тыкал в сенсорный экран, а потом хлопал сбоку, как по телевизору с антенной.

— Эй, здоро́во, — сказал Ян.

— Здоро́во.

— Как сам?

— Как сам? — ответил мужчина.

А ведь Ян думал, что он нормальный мужик. Просто не задался день. Они выпили еще по стопке, взяли по блюдцу орешков и стали друг в друга кидаться. Ян несколько раз попал ему прямо в лоб.

— Ну-ка хватит, — сказала женщина, и Ян с мужиком подняли руки.

Они молча смотрели друг на друга. Что-то темное было в этом взгляде. Не злоба, не опьянение. Что-то под этим. И дело даже не в том, что мужчина глядел так, будто больше всего в жизни хотел убить Яна. Не само желание убийства, а то, как он хотел это сделать. Ян не видел, но чувствовал это желание в теле. Абсолютный дикарь. Его лицо было лицом человека, которого свели с ума все эти смыслы. Тот факт, что их можно придумать. Любая вещь может обрести смысл. И любая вещь может его утратить. Что угодно. Семья. Жизнь. Швабра. Найди десять человек, которые считают швабру высшим предназначением человеческой жизни, и это станет правдой. Правды нет в природе. Это не дерево и не камень. Это договор. Ян видел отчаяние в глазах мужика. Ничего не имело смысла. Все врали. И вот он был тут в поисках выхода. Он не убегал от реальности. Он пришел сюда сжечь все пустое, всю эту мишуру в себе. Что-то детское проскочило в его глазах. Любопытство. Он хотел посмотреть, есть ли за всем этим мусором что-то еще. Что-то настоящее. Ян взял еще стопку и снова чокнулся с дикарем. Он понял его теперь. И дикарь понял, что он его понял. Они потянулись друг к другу пожать руки, и только Ян прикоснулся к его пальцам, как мужчина пошатнулся, трещина пошла по его лицу и груди, и еще одна, и еще одна, и все обрушилось. Ян смотрел на желтую стену. Его кисть была в крови.

— Так, — сказала женщина. — Все. Иди отсюда. Иначе полицию вызову. Я серьезно.

— Вы это видели?

— Почему они все его так любят?

— Кого?

Женщина вышла из-за прилавка с ведром, села на корточки и стала скидывать в него осколки зеркала.