Илья Мамаев-Найлз – Год порно (страница 15)

Он умер, да? — спросила Леся.

Или нажрался.

Они прошли мимо, но сразу вернулись. Марк потряс тело за плечо, и по звукам стало понятно, что жив. Мужик оказался каким-то силовиком из местного МВД — по крайней мере, так он сам сказал, — и с полчаса они пытались выведать, где он живет, чтобы вызвать ему такси. Мужчина совсем не помогал. Он был уверен, что его грабят, и все пытался врезать Марку, каждый раз промахиваясь и падая на землю. Лесе это все надоело, и она ушла домой. Марку тоже надоело, и он тоже собрался домой, но смог дойти только до перекрестка. Ночь тогда была для него чем-то другим. Он вернулся к мужику с новыми силами. Тот принял Марка за кого-то другого и сказал, что его пытались ограбить, но он навалял этим сукам. Адрес он все равно не выдавал, но вел себя спокойнее.

На хуя ты это делаешь? — повторял он.

Что?

Что-что, вот это все.

Не хочу, чтобы ты тут умер от обморожения.

А тебе какое дело?

Марк и сам не понимал, какое ему дело. Они вместе задавались этим вопросом, пока Марк наконец не узнал, где живет мужик, и не погрузил его в такси. Он дал водителю пару сотен наличкой, чтобы тот довел пассажира до двери. Мужчина сбивчиво обещал все вернуть и выручить, если Марк во что-нибудь вляпается. Марк кивал, а сам думал, что они не знают ни имен друг друга, ни номеров телефонов, так что ничего из обещанного он не получит.

Ночь тогда была чем-то другим. Марку нравилось возвращаться домой по темному Тархановскому парку, в котором собирались пацанские группировки, идти по дорожке, зная, что в кустах спят бездомные и умирают собаки. Он надевал наушники и включал громко музыку, чтобы не слышать шорохов и не ждать, что кто-то на него прыгнет. С ним так ничего и не случилось. Только один раз к нему прицепились пацаны и преследовали, но ему удалось оторваться, смывшись через дворы. Во время утренних пробежек он находил тела собак и коробки, на которых спали бездомные. Пробегал мимо этого мрака, подсвеченного накаляющимся солнцем, ощущал, как кровь проталкивается по венам, и сладковатый, липкий запах росы на листьях, кустах и траве проникает под кожу.

Тогда за ночью всегда наступало утро. Ночь не наваливалась на Марка всем своим космическим телом, не обездвиживала и не душила его. Она не была частью Марка, не заражала его своей пустотой. Она была чем-то внешним, но Марк так ею надышался, что ночь попала внутрь и распространилась по телу. Он пытался ее откашлять, но ночь встала комом.

Марк, сказал Миша. Куда ты вообще идешь?

Веду тебя домой.

Но я живу не там.

Миша говорил с ним, как с ребенком. Словно Марк решал задачку, ответ к которой он знал. И его забавляли поиски Марка. Миша не сдержался и рассмеялся.

Окей, а где ты живешь, Миш?

Он открыл рот, уверенный, что ответ вылетит из него вот так вот просто и сразу. Оглянулся по сторонам. По глазам было видно, что он совсем ничего не узнает.

Сука, сказал Миша.

На другой стороне были «Продукты 24», и Миша захотел зайти внутрь.

Тебе больше пить, наверное, не стоит.

Да я не буду, дурак, что ли? Кофе взять.

Миша попросил три в одном. Старательно растворив порошок в кипятке, он облизал палочку-мешалку, глотнул из пластиковой чашки и сказал, что это лучший кофе на свете. Марк подумал, что Миша шутит, и обрадовался, что тот трезвеет.

Я серьезно, сказал он. Ничего больше не надо. Дешево и вкусно.

А у него, между прочим, своя кофейня, сказал Марк продавщице.

А вон у того яхта, ответила она. И дом в Малибу.

Ай, сказал посетитель и цокнул. Все никак не поверишь, Люба.

Это обстоятельство, видно, очень его огорчало. Он уставился вниз и закачал головой. Его покрывал ворсистый темный мешок, который когда-то, вероятно, был пальто. Лицо было серым, глаза черными. Он немного пошуршал и повернулся к холодильнику: на нем стоял телевизор, на экране шел какой-то советский фильм. Люба уткнулась в телефон. Никто не говорил и не двигался, и этот крохотный закуток реальности, пестрящий дешевыми товарами и целлофановыми пакетами с пряниками и печеньем, вернулся к привычной гармонии. Фильм все шел и шел. Герои стояли на фоне реки и неба и говорили о жизни и любви. Собравшиеся уставились на ящик и слушали.

Пока Миша думал о фильме — или о чем-то еще, — его осенило: он вспомнил, где живет. Не введя Марка в курс дела, он просто пошел на выход, а Марк двинулся следом.

Вспомнил? — спросил Марк.

Хочешь, выебем ее вдвоем?

Что?

Миша говорил о Кристине. Влад, один из посетителей кофейни, любитель таиландских гей-баров и леди-бо́ев, часто фантазировал вслух о том, что сейчас предлагал Миша. Влада возбуждали Кристинины сиськи и жопа. А еще, вероятно, ее суковатость, но это уже Марк домыслил. Кристина Марку совсем не нравилась, может, поэтому он и отказался, хотя Миша настаивал. И дело вовсе не в сексе, ведь Миша предложил варианты: чтобы он сам, Миша, просто смотрел, или даже чтобы его вообще не было рядом.

Я могу погулять, пока вы это, того. Чтобы тебя не смущать.

Возможно, алкоголь — это не твое, Миш.

Ранее тем вечером Миша спросил у Марка о переводах, мол, продолжает ли он это дело, что там за фильмы и так далее. Марк взял и рассказал все как есть.

Ты же говорил, что документалки переводишь. Порно — это не документалки.

Впечатляюще.

Не, серьезно.

Зависит от интерпретации, сказал Марк.

От какой? — вполне резонно спросил Миша, хотя и не понимал ничего до такой степени, что гоготал с собственных пальцев.

Марк ему не ответил, и тема сама собой закрылась. Но теперь, когда Миша предложил такое, а Марк отказался и они шли молча по хрустящему льду, Марк снова об этом задумался. Порногерои, порносюжеты и порнопроблемы. Мир, в центре которого было соединение двух тел. Количество, конечно, условное, но суть от этого не меняется — жизнь крутилась вокруг секса. Они произносили одни и те же реплики, попадали в одни и те же ситуации. Марк чуть не сошел с ума, только наблюдая за ними со стороны. Но это штампованное существование вскрывало самую сердцевину бытия. Божья искра как пульсирующий стояк и судорога бедер. Секс как праздник жизни.

Миша был далек от всего этого. Как и Марк. Но Миша так об этом и не узнал. Всю дорогу до дома он уговаривал Марка трахнуть его жену. Миша с Кристиной жили в серой пятиэтажной панельке, точно такой же, как справа и слева. Миша отыскал свой дом всего с третьей попытки, и это было настоящее чудо. Марк довел его до квартиры и нажал на звонок. Кристина открыла дверь. Она была в красном растянутом халате, немного оголявшем грудь. Во взгляде читалась самая настоящая ярость. Миша сделал шаг вперед, грохнулся в прихожую и завыл. Кристина выдала Марку гримасу, которая, видимо, должна была сойти за улыбку, отвернулась и закрыла дверь. Марк замер снаружи. Тогда он осознал, что значит мертвая тишина. Вот и все, думал он. Пока, Миша.

Миша заехал в кофейню через неделю или две. Уложил коробки с кофе в подсобку. Прикрутил новую полку на кухне. Проверил давление в помпе кофемашины. Все как обычно.

Но больше никогда не смотрел Марку в глаза.

Наступила середина декабря. Все растаяло. Вынырнули кусты и мертвая трава. Случилось что-то запретное. Будто выкопали гробы близких и раньше времени вновь увидели их лица. Люди только и делали, что сокрушались, как же теперь праздновать Новый год. Их легкие всасывали прогретый солнцем воздух, обирали его догола и вышвыривали наружу душными байками о трехметровых сугробах, страшных морозах и прилипших к столбам языках.

Вот это была зима так зима, сказал посетитель. Теперь не то. Вам уже никогда не понять.

Однажды вечером, пока Коля смотрел тиктоки и взрывался хохотом в соседней комнате, Марк листал архив «Марийской правды» за тридцатые годы в поисках хоть чего-нибудь о расстрелах в республике. Он так долго читал, что в глазах полопались капилляры и стало больно моргать. Вместо настоящих событий статьи рисовали картины в духе старого доброго советского фильма. Марк узнал их: отец описывал СССР примерно так же.

Со страниц газет на Марка глядели красивые атлетичные люди. Похожие друг на друга, словно одни и те же, только в разных местах. Репортеры цитировали их наивные реплики. Из выпуска в выпуск — все одинаковое. Поверхностные туповатые сюжеты, не имевшие отношения к реальности.

И вот теперь Марк вез Колю и пару приятелей на Мендурское мемориальное кладбище. Он собирался поехать в одиночку, но потом подумал, что Коле тоже стоит там побывать. Все повторял про себя я хочу тебе кое-что показать — заготовленную загадочную фразу, как в кино. Эта поездка казалась ему чем-то большим, чем он, Коля или кто-то другой. Поэтому обычные слова были неуместны.

Воу. Это далеко? — спросил Коля.

Прямо за городом.

Но Коли оказалось недостаточно. Марка мучил какой-то внутренний зуд. Он так погрузился в эту тему, что не мог смириться с тем, что кто-то вокруг даже об этом не слышал. Он обходил столики, за которыми сидели его знакомые, и рассказывал, что задумал.

На кладбище?

Мемориальное, да.

И что делать?

Просто посмотреть.

Круто.

Я не знал, что у нас кого-то расстреливали, сказал один из согласившихся, когда они уже ехали по трассе.

В этом и суть, сказал Марк.

Навигатор повел их по объездной, а потом по проселочной дороге, которая уперлась в покинутые на зиму сады. Они оставили машину напротив одного из участков и пошли пешком, не желая застрять в ледово-глиняном месиве, начинающемся впереди. До точки оставалось метров сто. По мере приближения все приутихли, то ли приплюснутые важностью предстоящего зрелища, то ли уже догадавшись, что приехали не туда.