Илья Мамаев-Найлз – Год порно (страница 14)

Море часто мерещилось дочке на горизонте. Она кричала, что вот оно, она его видит, осталось совсем чуть-чуть, хотя они проезжали еще только Воронеж или Ростов. Когда же море действительно показывалось впереди, Игоря обволакивало теплом. Шея, спина, ноги — все, что затекло за тысячу километров пути и мучило Игоря, сразу же расслаблялось и оставалось далеко позади. Они останавливались на первом же съезде к морю, и дочка выбегала его потрогать, а потом отправлялась на поиски ракушек и других интересных вещиц, вымываемых волнами. Игорь же садился на берег, жмурясь от солнца, и просто отдыхал под шум волн и крики чаек.

Там же они устраивали рыцарские бои — находили обглоданные морем ветки и сражались ими, пока у дочки сохранялся интерес, а у Игоря силы. Во время одного из таких боев она и заехала ему по пальцу, который пришлось отрезать в местной больнице. Намекая на заслуженный презент, хирург научил Игоря относиться к жизни реалистичнее и в то же время позитивнее.

Видеть, значит, стакан наполовину пустым, но помнить, что могло быть и меньше.

А я ведь мог просто кисть отрезать, продолжал намекать хирург. Так было бы проще.

Лизе нравилось подглядывать в окна чужих домов, и она искренне не понимала, почему папа так злится, когда она так делает.

Это не твой дом, говорил он ей.

Но я ведь приньсеса.

Ее взгляд был полон доверия и любви. Игорю становилось от него тепло. Никто никогда так на него не смотрел. Он был готов на что угодно, лишь бы Лиза всегда видела то, что видит сейчас. Тогда и сам Игорь видел мир как комнату. Подносил оставшиеся пальцы к небу на горизонте и проверял, не отходит ли уголок обоев.

Со временем дочка начала закрываться у себя, не выходила встречать и провожать. Дворец переехал на балкон в его спальне. Лиза перестала понимать отца. Или он разучился говорить. В любом случае теперь их общение заключалось в том, что Игорь объяснял ей, как устроен настоящий мир, и срывался, кричал, потому что она отказывалась слушать. Лиза уходила к себе и ревела. Бывало, не вставала с кровати целыми днями. Если Игорь пробивался к ней в комнату, дочь отворачивалась к стенке и укутывалась с головой в одеяло. Оно либо замирало, либо дергалось от ее всхлипываний. Игорь водил по нему рукой, и оно шуршало, как спокойное ночное море.

Вот такой сарказм, говорил Игорь, и Марк его поправлял.

В моменты просветления Игорь извинялся и плакал прямо при дочери, отчего ей, казалось, становилось только хуже. Однажды, сидя под ее дверью, Игорь подслушал, как она говорит по телефону с мамой.

Я боюсь его, мам. Он монстр.

Монстр, повторила она, когда мама, видимо, попыталась ее переубедить.

Я что, монстр, Марк?

Откуда мне знать.

Я ей ни разу ничего плохого не сделал. Все ради нее. Всю жизнь.

Марк не ответил, и Игорь накричал на него. Это и правда было страшно. В нем исчезало что-то, что делает человека человеком.

Он как Люпин, писал Марк Коле. Как Люпин в полнолуние.

Игорь пришел на следующий день и извинился. Потом это повторилось. И снова. Марк почитал об этом в интернете и поставил Игорю диагноз: ПТСР. Когда выпала возможность, он сообщил о нем Игорю. Тот сначала посмеялся, а потом стал гнать на Марка, мол, что он, переводчик порно, вообще знает.

Не только у вас такие проблемы, продолжил Марк. Есть союз ветеранов в ВК. Там могут помочь.

После этого Марк долго его не видел. Из интереса он однажды зашел в ту группу и обнаружил Игоря в числе участников. Марк долго смотрел на этот список, листал записи сообщества, воображая Игоря на всех этих общих созвонах и лекциях. Кто знает, может, Игорь и правда попробовал что-то изменить.

Несколько лет спустя они встретились на пешеходном переходе между бульваром Чавайна и Парком культуры. Горел красный, и Марк заметил на другой стороне Игоря в компании нескольких мужчин. Они громко разговаривали и смеялись. Игорь узнал Марка, когда уже загорелся зеленый, и они выдвинулись навстречу друг другу. Кажется, он хотел что-то сказать, что-то вроде: ничего себе, ты, значит, в городе. Но вокруг были люди, так что Марк с Игорем только пожали руки, улыбнулись и разошлись.

Завершив смену, Марк вернулся домой и сел переводить порно. Коля присоединился, и они вместе придумывали грязные реплики для сцен секса. Они так хохотали, что заныли мышцы лица. Марк раскашлялся и покраснел, будто обгорел, но изнутри.

Я сегодня видел, как чайка ела голубя, сказал Марк, когда они уже выключили свет и легли на диван.

Видимо, Коля уже уснул, потому что ничего не ответил. Марку же снова не спалось, и он все пытался найти смысл в увиденном. Чем дольше он думал, тем меньше смысла находил. Сначала в этой ситуации, а потом и во всем остальном. Ему стало как-то жутко, но в то же время легко.

Какого хуя чайка забыла зимой в Йошкар-Оле, сказал наконец Коля.

Было уже часа два ночи. Марк притворился, что спит. А Колю не больно-то и интересовал его ответ. Он пробурчал что-то еще, перевернулся на бок и засопел.

Вокруг гасли огни заведений. Машины исчезали из виду, разъезжаясь в разные стороны. Исчез и так называемый друг Миши. Они пару часов веселились за дальним столиком, выпивали и ходили за добавкой в «К&Б» по соседству, возвращаясь с таинственными взглядами и вздутыми куртками, под которыми, очевидно, и прятали свои радости. Как будто по их блаженным лицам ничего нельзя было понять. Так называемый друг оказался на удивление трезвым, когда все вышли из кофейни и Марк принялся ставить ее на сигнализацию. То есть достаточно трезвым, чтобы принять разумное решение скинуть Мишу на Марка. И вот он ушел, а Миша еще стоял, но уже неуверенно.

Знаешь, что такое бог, Марк? Бог — это совесть. Он всегда внутри.

Сказал и заржал. Смех чуть не перевесил его и замкнул что-то внутри, вызвав икоту.

Отвести тебя домой? — спросил Марк.

Ну давай, сказал Миша так, будто Марк предложил ему какую-то захватывающую авантюру.

Куда идти?

Миш, где ты живешь? — переспросил Марк, когда Миша не ответил.

Миша развел руками, объяв полгорода, показал на одну из улиц и вызывающе посмотрел на Марка, типа, чего, устроит такой вариант.

Марку было жаль, что день так дерьмово завершился, хотя начался он тоже не очень. Отец написал, что сегодня день рождения дедушки. А деда по отцовской линии Марк никогда не знал, поскольку тот умер еще до его рождения от сердечного приступа. Прямо на улице. Никто не додумался или не потрудился вызвать скорую. Отец напомнил об этом и сразу усложнил простой и понятный день. Марк долго думал, что ответить, но так и не придумал. Он вел пьянючего Мишу наугад и размышлял о том, что в это время года дни вообще не начинались и не заканчивались. Была только ночь, которая текла, как река, и сон разделял ее рыболовными сетями.

Бог — это совесть, Марк. Вот так вот.

Что-то в этой мысли явно забавляло Мишу — он снова расхохотался.

Будешь? — спросил он и достал недопитую бутылку коньяка.

Марк взял ее и положил в карман куртки подальше от Миши. Принято считать, что замкнутые люди думают о чем-то прекрасном, что у них внутри эдемский сад наблюдений и образов, что все они не иначе как поэты: приоткрой их, дай расслабиться, разговориться, и они явят свои душевные богатства и мудрость. Чего только не явил миру Миша в тот вечер.

А ну пшел отсюда! — крикнула с балкона женщина, под окнами которой Миша справлял нужду.

Она замахнулась на него зелеными пластмассовыми плечиками. Действие по сути бессмысленное — Миша сидел к ней спиной, — но сработало. Миша клюнул жопой и завыл. Марк подошел к нему и помог встать. Тот потянул штаны вверх, явно намереваясь их надеть.

Там жопа, Миш. Стой.

Да я знаю, что там жопа, сказал он. Что ты предлагаешь?

Держа Мишу за руки, Марк окунул его пару раз в сугроб. Этот обряд так наглядно показывал стадии очищения, что Марк задумался, не практикуют ли его в какой-нибудь северной религии. Женщина на балконе угрожала теперь им обоим, но Марк погрузился в странное спокойствие, осматривая отпечатки Мишиного тела на снегу. В те несколько секунд, пока Миша застегивал джинсы, Марку показалось, что он уловил житейскую истину: говно конечно. Но как бы не так.

Они познакомились пару лет назад, когда Марк начал ходить в его кофейню. Скорее, даже не познакомились, а примелькались, поскольку первые полгода-год они и не здоровались. Марк видел, как Миша привозит коробки и складывает их в подсобке или занимается какими-нибудь другими хозяйскими делами, а Миша, вероятно, видел, как Марк сидит с книжкой или ноутбуком, — ничего другого Марк там и не делал.

Там же Марк познакомился с Кристиной, женой Миши, которая помогала на сменах. Она казалась ему гостеприимной и дружелюбной, так как расспрашивала о всяком, неловко шутила и смеялась собственным шуткам.

Брак Миши и Кристины был чем-то фундаментально неправильным. Она устраивала разборки прямо при всех и говорила про Мишину несостоятельность как бизнесмена, мужчины и человека. Он либо молча слушал, либо шепотом просил ее остановиться. В одну из ссор Марк взглянул на него, а Миша посмотрел в ответ и улыбнулся. Тридцатилетний мужик, хватающийся за поддержку безработного студента. Марк никогда не встречал такого отчаяния и беспомощности.

Они бродили кругами по предположительно Мишиному району. Марк хорошо его знал, потому что здесь же когда-то жила Леся. В квартирах и наливайках светили желтые лампочки, и прохожие летели на эти искусственные солнца. Как-то раз Марк провожал Лесю домой, и, повернув во двор, они наткнулись на тело мужчины. Оно лежало животом на канализационном люке и не двигалось.