Илья Левит – От Андалусии до Нью-Йорка (страница 35)
А кто же виноват во всех бедах, постигших и евреев, и Испанию? Часть испанских историков уверена, что евреи. Они слишком преуспевали (с конца XIV века — это уже, в первую очередь, мараны). Таким людям завидуют, и у них есть что брать. А в случае евреев, остальные легко могли реализовать свои агрессивно-бандитские импульсы, прикрываясь религиозным мотивом («Зачем мне считаться шпаной и бандитом, не лучше ль податься мне в антисемиты»). А дополнительно указывают, что евреи часто служили королям по финансовой части, что неизбежно было связано со сбором налогов и т. д. А это простому люду не нравится. Вот цыгане — прямая противоположность евреям во всем. Их в Испании и не тронули.
Русско-еврейский поэт Фруг сказал по этому поводу, что евреев будут еще упрекать в больших расходах на дрова для их сожжения.
Подробнее об испанской экономике без евреев см. приложение 1.
Глава сорок девятая
Евреи и сахар
В романе Бальзака «Евгения Гранде» есть место, непонятное большинству современных читателей. Хотя дело происходит не столь уж давно — в посленаполеоновские времена во Франции. Старик Гранде укоряет своего племянника-мота Шарля, что тот пьет кофе с сахаром — это слишком роскошно, достаточно наливать в кофе побольше сливок и будет вкусно. А все дело в том, что столь привычный нам сахар в те времена был роскошью, которую даже состоятельные люди могли себе позволить только в праздник — как теперь черную икру. А ведь в это время сахар уже начинали (благодаря стараниям Наполеона) делать и из сахарной свеклы, а не только из сахарного тростника[42].
В прежние же годы, когда Европа получала один лишь тростниковый сахар, он был еще дороже. Главным сладким продуктом в Средние века был в Европе мед, а не сахар. А любили тогдашние люди сладкое ужасно. На богатые праздничные столы с XVI века ставили фигуры из сахара, изображавшие птиц, зверей, дворцы и корабли. В XVIII веке фарфоровые изделия (их тогда научились изготовлять в Европе) вытесняют со столов сахарные фигуры. Но это была только перемена декоративной моды. Сахар всё ещё оставался дорогим.
Сахар, при возможности, клали куда могли — в вино, в мясные и рыбные блюда, прибавляли к яйцам. Чёрную икру тогда ели с сахаром и корицей. Может, потому, что было сладкое малодоступно. И даже стало еще менее доступно в начале XVI века. Разведение сахарного тростника в самых южных районах Европы, занесенное туда арабами, прекращается. Это, видимо, не связано с выселением арабов. Ибо упадок этой отрасли произошел и в Марокко, куда эти арабы и бежали, и где до начала XVI века эта отрасль процветала. Возможно, имели место локальные климатические изменения в западном Средиземноморье. Но как бы то ни было, спрос на сахар возрос. И цена на него — тоже. И когда попадали европейцы в эпоху великих географических открытий в заморские южные страны, то сахаром они, конечно, интересовались. В Индии сахар был. Даже не только тростниковый, но и пальмовый (он был похуже). Сложность была в том, что люди в Индии вовсе не были дикарями и не собирались отдавать свои товары за всякую ерунду. А европейские товары были хуже индийских. Европа ничего в Индию ввести не могла кроме серебра и золота. (И так будет еще долго. Только в конце XVIII века, когда в Англии создадут машинную промышленность, английские товары начнут проникать в Индию, и то благодаря дешевизне, а не качеству). Чисто военный захват азиатских стран тоже был делом еще невозможным в широких масштабах — там люди не считали огнестрельное оружие громом небесным. А так как на одного европейского солдата в Индии легко выставляли 100, а ехать в Индию было далеко (вокруг Африки), то на первых порах европейцы (португальцы) захватили только несколько прибрежных городов, которые и превратились в военные базы. Опираясь на них, они вытесняли с моря арабских купцов (на море технический перевес европейцев уже в XVI веке был подавляющим). В глубь же Индии захватчики-европейцы стали проникать только в XVIII веке. Это будут уже англичане, и этого ждать надо было еще лет двести от времен, здесь описываемых. Короче говоря, тогда, в XVI–XVII веках, надо было за сахар платить. Но так как платить никто никогда не любит, естественно возникла мысль вырастить сахарный тростник в других, подходящих по климату местах. Мысль эта возникла еще во времена Колумба. Тростник завезли на Карибские острова и начали выращивать. Неясно, у кого возникла идея привезти для этого негров. Приписывают эту идею знаменитому гуманисту, епископу Лас Касасу. Он хотел так спасти индейцев. Потом он ругал себя за эту идею. Зря ругал. И без него догадались бы. Ибо работорговля никогда до конца не исчезала в Европе, а на Пиренеях тем более — там от арабов научились использовать негров в качестве рабов (и не только негров, но сейчас нам важны негры). Итак, все было: почвы и климат подходили идеально, проблему рабочей силы разрешить сумели. Только сахара не было. В коммерческом количестве.
Освоение новой отрасли — дело нелегкое. Тут надо много упорства и терпения. А преобладавшие среди первых поселенцев полубандитские элементы ждать не желали и быстро махали на все рукой. Но вот появились мараны в Бразилии (см. главу 42). И лет через тридцать пошли оттуда в Лиссабон первые корабли с сахаром. Сенсацию это событие вызвало всемирную и приравнивалось современниками к открытию богатых золотых копей. Тем более, что, в это время, Европа потеряла сахарные плантации и фабрики Кипра.
А на самом-то деле, в истории мировой экономики это было больше, чем открытие золотых копей. Ибо впервые в истории Европа начала снабжаться за счет дальних колоний продуктом, который нельзя было произвести в Европе. При том, что в самой этой колонии требуемого продукта первоначально тоже не было, но европейцы смогли его там завести. Дальше-то подобные переселения нужных растений и животных (интродукции) для снабжения Европы станут делом самым обычным. Но в первый раз это людей поразило. И послужило примером для дальнейшего. В том числе, и для разведения сахарного тростника в других областях Вест-Индии.
А вообще-то, пути евреев и сахар пересекались и до и после того. Известно, например, что одним из главных занятий евреев средневекового Каира было производство сахара из тростника. В Египте это была, тогда, очень важная отрасль экономики. (О Сицилии см. главу 29).
И, когда в XIX веке стало налаживаться производство сахара из свеклы, евреи и в этом деле были активны. Для восточноевропейского богатого еврея на рубеже XIX-XX веков почти обязательным было иметь хоть один сахарный завод. Тогда сахар и стал широко употребляемым и относительно недорогим продуктом. А сахарными королями стали Бродские.
Глава пятидесятая
О чем не подумал Мануэль Счастливый
Только успела Португалия порадоваться первым успехам в производстве сахара в своей Богом забытой колонии, как ей (Португалии) пришлось плохо. В 1578 году молодой, еще неженатый португальский король Себастьян III, пламенный католик, затеял крестовый поход в Марокко. Дело кончилось сокрушительным поражением и гибелью короля, причем последнее было даже страшнее гибели войска — в Португалии не осталось законного престолонаследника. С точки зрения людей Средневековья, законность королевской власти была делом первостепенной важности. Вспомните, как почти в то самое время слух о появлении законного наследника — сына Ивана Грозного, спасшегося царевича Дмитрия, взбаламутил всю Россию и смел Годунова. И вот теперь оказалось, что законным наследником португальского престола является король Испании Филипп II. (Вспомните брак Мануэля Счастливого, за ним последовал другой такой же — Карла V с Изабеллой Португальской. И королевские дома Мадрида и Лиссабона оказались в близком родстве.)
Права Филиппа II на португальский престол оспаривали только бастарды, а это было несерьезно в глазах Европы. Но и сила была на стороне Филиппа — цвет португальского воинства полег в Марокко. Короче, в 1580 году испанский король оказался на португальском престоле и на шестьдесят лет эти государства были объединены в «унию»[43].
Государственные аппараты обеих стран сперва не были полностью слиты, но постепенно Португалия превращалась в испанскую провинцию. Для евреев это было плохо, особенно поначалу, пока был жив фанатичный Филипп II. Португальская инквизиция, попав под опеку испанской, заработала энергичнее. Так как выезд, даже в колонии, оказался сразу же практически невозможен, некоторые маранские семьи переехали в Испанию(!), наивно полагая, что там, где их никто не знает, легче замести следы. Но плохо пришлось и всей Португалии. Притом сказалось это очень быстро. Филипп II запретил купцам из протестантских стран приезд в Лиссабон, где они закупали товары из стран востока и тропической Африки. Но это были ещё цветочки. Скоро поспели и ягодки.
Жила себе Португалия в старые добрые времена на краю Европы, никого не трогала и в европейские конфликты не лезла. А теперь вот влезла, из-за Испании, в бесконечную и безнадежную морскую войну с Англией и Голландией. Непобедимый в Индийском океане португальский флот не был таким же в северных морях. А растянутые португальские коммуникации стали для британских корсаров находкой с тех пор, как Португалия оказалась в унии с Испанией (и соответственно в состоянии войны с елизаветинской Англией). Огромные португальские корабли, чудо тогдашнего судостроения, считавшиеся ко всему еще и непотопляемыми, недавно беспрепятственно вывозившие сокровища стран Востока, теперь стали мечтой елизаветинских корсаров. И мечта эта иногда осуществлялась, каждый раз вызывая в Англии взрыв восторга. И мало португальских кораблей, из тех, что ушли в плавание в составе Великой Армады, вернулось назад (1588 год, см. главу 48). К концу XVI века опустела недавно еще бойкая гавань Лиссабона. Португалия стала превращаться в бедную окраину Испании (и Европы).