Илья Коралин – Спираль. Корни Империи (страница 8)

— Или не подумал, — добавил артиллерист. — У вас, барин, как? Любят заранее думать?

Ответ напрашивался сам, но Кавелин только поднял кружку:

— Иногда. А иногда потом в кабак приходят, у тех, кто из-под ствола вылез, спрашивать.

Пехотинец крякнул одобрительно и кивнул — так хвалят точный выстрел, а не речи начальства. Артиллерист стукнул кружкой о стол, толкнул локтем соседа — дескать, каков барин, а? С соседнего стола потянулись кивки: там не расслышали вопроса, но подхватили одобрение. Больше вопросов не задавали: своего среди чужих здесь признавали быстрее, чем чин на мундире.

Пётр Алексеевич сделал большой глоток вина и продолжил слушать, отмечая, как легко эти люди формулируют то, что в его рапортах называлось причинами чрезвычайных происшествий.

С другого конца зала донёсся визгливый голос:

— А я вам говорю, господа хорошие, я ещё мальчишкой был, когда матушка-государыня здесь останавливалась!

У этого стола сидели трое: старый ямщик с седой щетиной, купец в вытертом полушубке и молоденький писарь с аккуратно подстриженными усиками.

— Сказывай, дед, сказывай! — подзадоривал купец. — Тысячу раз слушали, ещё тысячу терпеть будем, коли наливают.

— Не перебивай старшего, — важно сказал ямщик, но улыбнулся в усы. — Было это при Екатерине Алексеевне. Лето, дорога в Петергоф, всё в пыли, а тут: шум, кони, солдаты. Я в стороне стою, на телегу опершись. Сказывают: государыня едет, самодержицу увидим! А у нас что? Домишко да корчма эта, кабачок красный по вывеске, крыша соломенная, внутри полутемно, столы кривые… И вот, представь, останавливается карета, барышни в лентах, офицеры в синем, а она, государыня то бишь, в простом платье, без всяких там мантий! Вошла внутрь, села у окна, щей потребовала. Наш хозяин от страха зачерпнул из первого попавшегося котла, а там щи вчерашние, перегоревшие… Ему бы землю рыть, бежать, новые варить, а он стоит как вкопанный. А она только попробовала, ложку отставила и говорит: «Не щи, а уксус, да зато честные. У вас, хозяин, дорога честная, люди честные, ещё и щи честные. Переживёте вы всякую столичную кухню». И ушла. Вот с тех пор, говорю, и держится тут всё, что на других дорогах давно бы разнесли.

— Сказки всё, дед! Ей-богу, сказки! — фыркнул писарь, но глаза у него блестели. — Кто ж государыне вчерашние щи подаст!

— Тот, кто не успевает к завтрашним, — отрезал ямщик. — Война, милый. У дороги всегда война: то солдат гонят, то чиновника, то купца, то каторжника. И все они здесь пьют. Одни за победу, другие за то, чтоб день очередной пережить!

Кавелин отметил про себя: этот эпизод он уже встречал в бумагах, среди анекдотов двора. В устах ямщика история была куда грубее, но живее и ближе к правде, чем вылизанные придворные версии.

Он отпил вина и понял, что невыносимо устал от больших слов. Хотелось чего-нибудь малого, конкретного. Не опередить время, а, к примеру: «Вот здесь ствол не лопнул, потому что кто-то вовремя…» — и дальше по списку.

Кавелин сжал пальцами ручку кружки так, что костяшки побелели, и заставил себя переключиться на другой стол. Ближе к окну, под закопчённой иконой, гомонили молодые.

За столом сидели двое студентов, бледный чиновник с чернильными пальцами и мастер с Ижорских заводов, судя по разговору.

— Я вам докажу! — горячился один из студентов, с неуклюже завязанным галстуком. — Придёт век, когда по таким вот дорогам, — он ткнул пальцем в окно, где за мутным стеклом темнел тракт, — пойдут не дрожки и сани, а железные повозки! Лошадей не будет! Понимаете? Огонь сидит внутри, как в печи, а повозка сама бежит!

— Сама? — фыркнул мастер. — Это что же, барин милый? Чтобы она сама бежала, её сперва толкнуть надо. Кто-то же железо это сварит. На Ижоре и так до чёртиков работы: верфи, пушки, листовое железо. Лошадей нам не хватает, а ты мне тут ещё безлошадные повозки выдумываешь.

— Это не я выдумываю, — обиделся студент. — В Англии уже пишут: машины на рельсах ходят. Пар внутри, железо под колёсами, лошадь и рядом не нужна.

— Ой, держите меня втроём! — расхохотался широкоплечий мастер. — У нас тут гвозди ковать толком не умеют, а он про безлошадные повозки заливает! Дурень! Пусть сперва начальство научится печи вовремя чинить! А то повозки. Нет, вы слышали? Может, ещё пушки сами стрелять будут? А что! Выдумывать так по-богатому!

— Англичане и чай без сахара пьют, — вмешался чиновник, — а мы-то тут при чём?

— При том, сударь мой! — Студент, явно обиженный, но и раззадоренный, поднял голос. — Кто первым железо к уму приложит, тот и будет хозяином века! Сегодня мы штыком воюем, завтра будет воевать тот, у кого железо умнее! А может, и стрелять научимся за тысячу вёрст!

Мастер в ответ отхлебнул хлебного вина, поморщился, стукнул кружкой по столу:

— Железо, милый мой, умным не бывает! Умным бывает тот, кто печь строит! Коли начальство — дурак, никакой твой Бленкинсоп не поможет. Железо ему треснет в рожу, и дело с концом!

Вокруг раздался одобрительный смех.

— Так, может, начальство когда-нибудь сменится? — тихо, почти лениво вклинился чиновник. — Не будем же мы вечно бумаги с одних полок на другие перекладывать, пока Британия по рельсам бегать научится.

— Ты это потолкуй где-нибудь не в кабаке! — буркнул мастер. — А то поменяется у тебя только место службы, да на север!

За столом смеялись. Смех был пьяный, но в нём звенела какая-то новая нота. То, что сейчас кажется небылицей, завтра может войти в обычную жизнь.

Кавелин, сделав вид, что погружён в свои щи, слушал. Англичане, машины, рельсы… Студент, сам того не понимая, говорил о веке, где железо будет опережать не только ядро, но и саму лошадь.

«Железо умнее, чем его хозяева, — отметил он мысленно. — Хорошо бы, чтобы хозяевами были не одни англичане».

Ему принесли вторую кружку вина. Он не возражал. Голова оставалась ясной. Он и вправду расслабился, а шум вокруг уже не казался навязчивым и разделился на отдельные голоса.

Пётр Алексеевич уже почти решил, что на сегодня хватит: императорская мечта осталась мечтой, кабак дал ему только подтверждение старого знания — всё упирается в железо и глупость. И тут у соседнего стола прозвучало знакомое слово:

— …да говорю я тебе, с Горного корпуса он, не вру!

Кавелин чуть повернул голову. За столом сидели мастеровые. Рыжий, с ободранными костяшками, размахивал руками.

— Я тебе говорю, Тихон! — воскликнул рыжий. — У нас в Горном корпусе есть один такой, что, если бы ему печь личную дали, он бы до утра не вышел! Всё железо пытает! Не пьёт, не гуляет, ночует в подвале, как мышь, ей-богу!

— Да врёшь! — усмехнулся собеседник. — Не бывает таких!

— Бывает! — упёрся рыжий. — Бекетов фамилия! Александр Павлович. Мальчишка почти, а голову имеет. Когда ему новую руду дали, он неделю никого к тиглю не подпускал. Сам плавку вёл, сам клеймил. Начальство сначала ворчало, мол, что за самоуправство, а потом увидело, что его сплав искру держит, а наш обычный уже рассыпался, и поутихло.

Фамилия кольнула Петра Алексеевича. Кажется, он уже видел её в одном из множества отчётов, среди десятков строк.

— Чем уж он ваш этот Бекетов особенный? — лениво спросил третий, подливая себе. — И тебе-то что с того? Ревнуешь, небось?

— Я? Нет, — рыжий отмахнулся. — Особенный он тем, что ругается на железо, как генерал на солдат. Когда ствол где-нибудь треснет, он первым делом не на людей орёт, а на того, кто металл варил. Говорит: «Железо всё помнит. Оно тебе потом в самый нужный момент ответит». Мне лишь бы жалованье платили. Только вот гляжу я на него и думаю: либо в люди выбьется, либо в печи и пропадёт. У таких либо слава, либо беда.

Рыжий, заметив взгляд Петра Алексеевича, слегка стушевался:

— Чего, барин, подслушиваете?

— Здесь трудно не подслушать, — спокойно ответил Кавелин. — Доброе здоровье. Как вы говорили… Бекетов?

— Ну, — насторожился мастер. — А вам-то, барин, для чего?

Кавелин и сам толком не знал, для чего. Император хотел щит из металла, а он, Пётр Алексеевич, сидел сейчас в прокуренном трактире, слушал пьяного мастера и цеплялся за чужую фамилию, как за веточку на весеннем льду.

— Для отчётности. Если уж горные мастера хвалят кого-то в кабаке, может, стоит посмотреть, за что.

Мастер фыркнул, но оттаял:

— Да это вы верно подметили, барин. В ведомостях у нас все хорошие. А вот кто печень себе металлом сжёг, тех по кабакам искать надо, не иначе!

— Благодарю, господа! Приношу извинения, что помешал вашей беседе! — сказал Кавелин, всем видом показывая, что интерес к этим людям у него закончился.

Он доел щи, допил вино. Достал кошель, отсчитал монеты и положил на стол чуть больше, чем спрашивали. Выпрямился, словно снова надел парадный мундир, наклонился и поднял портфель.

На выходе хозяин, заметив монеты на столе, окликнул:

— Барин, ещё по одной не желаете?

— В другой раз, — ответил Пётр Алексеевич. — Служба.

Хозяин кивнул понимающе, махнул рукой.

— Хозяин! Ещё слово, — сказал Кавелин, задержавшись на пороге.

Тот обернулся, вытирая ладони о передник.

— Слушаю, барин. Передумали?

— Не совсем. — Кавелин развернулся от входа, подошёл, достал из кармана серебряную монету. — На улице мой извозчик ждёт. Дай ему миску горячих щей, хлеба толстый ломоть и кружку чаю. Чаю! — подчеркнул он. — Не вина! Он на вожжах, ему трезвым быть надо.