Илья Коралин – Спираль. Корни Империи (страница 7)
— Для таких мест после полуночи всё только начинается.
— Это верно, — признал Фёдор. — Там иной человек, к этому времени только до главной мысли добирается.
— За Нарвскую заставу, значит. Трогай, Федя.
Кавелин устроился в санях, поставил портфель между сапогами и придержал ладонью. Фёдор хмыкнул и щёлкнул языком. Гнедая тронулась, колокольчик под дугой коротко звякнул.
Дворцовый свет остался за спиной. Масляные фонари на Невском расплывались в снегу тусклыми жёлтыми пятнами. Над крышами на мгновение проступила игла Адмиралтейства и снова исчезла в снежной мути.
Навстречу попался гербовый возок, за ним протянулись обозные сани. Рядом с возницей сидел солдат, вытянув негнущуюся ногу поверх мешков. На каждом ухабе он стискивал рукой колено. Война приходила в Петербург без барабанов — на подводах, в донесениях, в траурных лентах на рукавах.
У Казанского собора Фёдор придержал гнедую. Двери со стороны Невского ещё оставались открытыми: после позднего молебна выходили последние богомольцы. Несколько женщин спускались по ступеням, поддерживая старуху; мальчик в слишком длинной шинели держался за отцовский рукав. Из-под сводов тянуло ладаном и тёплым воском.
За открытыми дверями, в полутьме, дрожали десятки свечей. Фёдор снял рукавицу и перекрестился, удерживая вожжи одной рукой.
Кавелин смотрел на огни. В донесениях война измерялась полками, орудиями и вёрстами. Здесь — свечами. Одни ставили за упокой, другие — за возвращение, и многие ещё не знали, какую покупать.
Двери собора начали сводить. Фёдор натянул рукавицу и тронул вожжи.
Чем дальше они ехали, тем ниже становились дома. Камень уступал дереву, духи — дыму и кислой капусте. Редкие масляные фонари коптили за мутными стёклами. Ветер крутил в их слабом свете снег, и по деревянным стенам метались рваные тени.
Кавелин шевельнул озябшими пальцами под меховой полостью. Поручение уже превращалось в перечень: люди, печи, руда, уголь, тигли, подводы. Государь уложил дело в два слова — «новый сплав». В казённых бумагах за этими словами потянутся годы опытов, десятки имён и расходы, при виде которых у министра финансов задрожит перо.
— Говорят, наши за Неман пойдут! — крикнул Фёдор через плечо.
— Пойдут.
— Француз с нашей земли ушёл. А чего дальше-то?
— Сделать так, чтобы больше сюда ни француз, ни кто-либо другой не пришёл.
Некоторое время слышно было лишь, как шуршат полозья и позванивает колокольчик под дугой.
— А наши когда домой, Пётр Алексеевич?
Кавелин посмотрел на сутулую спину извозчика и промолчал.
Через несколько минут Фёдор запел — широко, без всякого предупреждения. Голос у него оказался сильный, с дорожной хрипотцой.
Фёдор тянул слова неторопливо, под мерный звон колокольчика. Последняя строка легла на снег вместе со звоном колокольчика. Кабачок возник в песне раньше, чем показался на дороге: тёплый, переживший столько зим, что нынешняя война едва ли могла его удивить.
В донесениях, прошедших через его руки за последние месяцы, железо ломалось удивительно аккуратно. Лопнувшая ось называлась дорожным происшествием. Треснувший ствол — непредвиденным повреждением. Люди, которых придавило или обожгло, уходили в приложение, где помещались имя, возраст и сумма семье. Бумага любила случайности: у случайности нет виноватого, ей нельзя урезать жалованье и велеть переделать плавку.
Щит надо будет ковать из того, что осталось после победы. Из уставших мастеровых, выработанных рудников, казённых печей и денег, уже обещанных армии.
У Нарвской заставы дорогу перегораживал шлагбаум. Две низкие караульни чернели по сторонам; часовой поднял фонарь, лениво осветил лицо Кавелина, гербовую пряжку портфеля и махнул рукой. Бревно поползло вверх.
За заставой ветер стал суше и злее. Редкие дома отступили от тракта. Колея тянулась между тёмными садами и полями, вспоротая полозьями сотен саней.
Фёдор нахлёстывал гнедую без усердия: лошадь сама знала дорогу. Впереди постепенно разгорелось жёлтое пятно. Из темноты выступил длинный деревянный дом, прижавшийся к Петергофскому тракту. Над крышей клубился дым. У крыльца стояли сани, лёгкие офицерские тройки и несколько тяжёлых купеческих возков. В окнах двигались люди; сквозь стены пробивались смех и гул множества голосов.
Фёдор остановил лошадь у коновязи.
— Долго ждать?
— Пока в кабачке не скажут чего-нибудь полезного.
— Тогда к утру, — вздохнул Фёдор.
Кавелин выбрался из саней. Сапог скользнул по насту, портфель качнулся в руке.
— Лошадь поставь под навес.
Он поднялся на крыльцо и толкнул дверь.
* * *
Внутри сперва ничего не было видно. Тепло ударило в лицо. Запотевшие стёкла, тяжёлый табачный дым, жар от печи, запах жареного мяса, кислой капусты и дешёвого вина — всё это смешалось в один густой ком и спёрло дыхание. Шум стоял плотный: смех, ругань, хлопок ладони о стол и звон кружек.
Глаза привыкли, и зал медленно вынырнул из тумана. Тёмные, закопчённые стены. Толстые балки под потолком. Лавки вдоль стен, тяжёлые столы посреди. В печи вертелся поросёнок, жир шипел, капая в противень. Девка с кувшином сноровисто лавировала между столами; чья-то лапища пыталась ухватить её за талию, она отшивала одним локтем, не замедляя шага.
Кабак был забит под завязку: за ближайшим столом разместились солдаты в поношенных шинелях, у кого рукав перешит, у кого пуговицы разные, чуть дальше — мастеровые, с руками, почерневшими от копоти, у окна, поближе к свету, жались двое студентов и худой писарь, в углу кучковались купцы.
Кавелин постоял у двери, давая себе время. На него почти никто не смотрел: чиновник, да и бог с ним. Трактиру всё равно, кто пришёл, лишь бы платил, да драк не затевал.
Хозяин, широкий, лоснящийся, с носом, как спелая слива, сразу подкатился:
— Чего изволите, барин? Вина горячего, наливочки, горилки? Щи у нас отменные, кашка, поросёночек…
— Вина, — сказал Пётр Алексеевич. — Горячего и щей.
Хозяин часто закивал:
— Сейчас сделаем и в лучшем виде! Садитесь вон туда, к стеночке. И не продует, и видно всех.
Он показал на стол у стены. Место действительно было удобное: спиной к брёвнам, лицом ко всему залу. Кавелин сел, поставил портфель рядом так, чтобы чувствовать его сапогом, и позволил себе наконец опереться спиной о стену.
Вино принесли быстро: густое, терпкое, подогретое, с лёгким запахом корицы. Следом появились горячие щи и тяжёлый кусок чёрного хлеба. Пётр Алексеевич сделал первый глоток и почувствовал, как оттаивает лёд внутри, по телу проходит волна тепла, а тиски, сжавшие виски, медленно разжимаются.
«Сплав, что переживёт людей… Россия должна опередить время… Красиво, чёрт возьми! Но лишь на бумаге да в устах царя». Кавелин снова отпил вина.
Он с детства помнил сказки про алхимиков, что искали философский камень и в итоге находили только долги и насмешки. Приказ Александра остался аккуратным, государственным вариантом такой сказки.
«А если это вообще невозможно? — сухо подумал он. — Потом на кого смотреть будут? На того, кто подпись поставил и деньги выбил».
Он отломил кусок хлеба, макнул в щи и поднёс ко рту, не сводя взгляда с соседнего стола, где уже шёл спор. Пили быстро, говорили громко.
— Я тебе говорю, Семён! — Грузный артиллерист с перевязанной кистью махнул кружкой так, что вино чуть не пролилось. — Сам видел: у французов пушки хороши, не спорю, но как мороз навалился — стволы у них затрещали, как полено сырое. Наши тоже рвались, не без того, да только мы стояли, а они в итоге побежали!
— Стояли, стояли, — хрипло отозвался худой пехотинец с двумя Георгиями на груди. — Ты стоял за батареей, а я под Бородино в грязи лежал, когда земля ходуном ходила. Тут уж не до марок железа.
— И в железе тоже, — упрямо повторил артиллерист. — Ты вот не знаешь, а у нас под Смоленском одно орудие целый день палило, пока ядро не заклинило. Бах! А потом тишина! Глядим, ствол треснул, прямо у дульца. Хорошо, что ребята вовремя отскочили, а то б на куски. Так вот, у нас мастер один был, с Урала, всякий раз при зарядке ствол ладонью гладил, как лошадь перед скачкой, и ругался на того, кто металл сдавал: «Вот из этого железа бы, баре, да пули лить не для французов, а по тем, кто такую дрянь в пушку гонит».
За столом захохотали. Кавелин сам не заметил, как повернулся к ним.
— Мастер этот… — вставил он, поддерживая разговор. — С Урала, говорите?
— Ага, — артиллерист прищурился, разглядывая нового собеседника. — А вам-то что, барин? Тоже пушка рванула?
— Хуже, — спокойно ответил Кавелин. — Мне про такое потом докладывают. Вот и разбираюсь, где в донесении правда, а где — казённая вежливость.
Пехотинец хмыкнул:
— Мы про железо думаем просто: чтоб не подводило. А коли подводит, там, наверху, кто-то своё урвал, а нам — что осталось.