Илья Коралин – Корни Империи (страница 23)

Старший подошёл ближе.

— Доброго вечера, Пётр Алексеевич. Прошу простить за такой способ обращения.

Он достал из внутреннего кармана сложенный втрое лист.

— Извольте ознакомиться.

Кавелин взял протянутый лист. Бумага была плотная, хорошей выделки; он повернул её к свету и заметил в толще листа фабричную филигрань и год выделки. Текст занимал несколько строк и был составлен с той экономией слов, которой канцелярии обычно достигают только тогда, когда за каждым словом стоит достаточно власти: господину коллежскому советнику Кавелину предлагалось прибыть для беседы по делу, ему известному.

Внизу стояла подпись — уверенный, размашистый росчерк. Сложенный лист был запечатан красным сургучом. Оттиск треснул, когда Кавелин разворачивал бумагу, но герб сохранился почти целиком. Под подписью значилось: Особенная Канцелярия Министра полиции.

Пётр Алексеевич задержал взгляд на строке. Об Особенной канцелярии в департаментах говорили редко и вполголоса; чем меньше человек знал наверняка, тем охотнее пересказывал слухи. Одни уверяли, что там читают чужую переписку прежде адресатов, другие находили её людей едва ли не в каждом трактире и каждой передней. Кавелин чиновничьих небылиц не любил. Ему хватало достоверного: сюда сходились дела, которыми министр полиции предпочитал заниматься без лишних свидетелей.

— Я в вашем распоряжении, — сказал Кавелин, складывая лист. — Полагаю, мой кучер может ехать?

— Совершенно верно. Экипаж подан.

— Федя, — спокойно ответил Пётр Алексеевич. — Поезжай к Горному корпусу, передай Анне Сергеевне: нынче не буду, буду завтра, и езжай домой.

— А вас, барин, дожидаться? — Фёдор смотрел не на него, а на двоих штатских.

— Нет, я доберусь. — Кавелин посмотрел Фёдору в глаза и едва заметно покачал головой: только драки здесь недоставало. — Завтра утром приезжай, как обычно.

Фёдор не сразу тронул вожжи.

— Как скажете, Пётр Алексеевич.

Кавелин проводил пролётку глазами и, только когда она скрылась за поворотом, повернулся к старшему. Тот молча указал в сторону боковой улицы. Экипаж ждал за углом: карета тёмного лака, без герба, с окнами, забранными изнутри частой решёткой — деликатной, почти изящной работы, какую издали можно принять за украшение. Старший разместился напротив, младший — рядом с кучером.

Ехали долго и неправильно. Пётр Алексеевич, тридцать лет знавший этот город, первые десять минут вёл в уме маршрут, потом карета свернула туда, куда сворачивать не имело смысла, и он бросил это занятие. Петляли не от него — петляли для порядка, тем же манером, каким он сам шифровал уральскую переписку. Узнавать в чужой работе собственные приёмы было поучительно и неприятно. Карета остановилась.

Дом был неприметный до совершенства: два этажа, жёлтая штукатурка, чистые окна с белыми рамами. В таком доме положено жить вдове чиновника средней руки и сдавать комнаты внаём. Ни вывески, ни будки, ни часового — только дверь открылась раньше, чем к ней прикоснулись, и швейцар, если этого человека с военной спиной можно было назвать швейцаром, посторонился молча, не спрашивая имён.

Внутри пахло воском и ещё чем-то неуловимо казённым — запахом присутственного места, который не выветривается никакой геранью. Они поднялись по лестнице на второй этаж и прошли по коридору, где ковровая дорожка почти полностью глушила шаги. В департаменте Кавелина дорожек не было, и каждый посетитель был слышен от самой лестницы. Здесь тишину устроили намеренно. Старший отворил дверь в конце коридора и остался снаружи.

Комната была невелика и обставлена дорого, но без всякой показности: стол, покрытый зелёным сукном, два стула, наглухо задёрнутые портьеры, хотя вечер за ними стоял ещё светлый. На стене висел портрет Государя — единственное украшение.

Александр с портрета смотрел чуть поверх присутствующих. Кавелин задержал на нём взгляд, и на мгновение ему стало спокойнее. И тут же одёрнул себя: портрет висел не для него.

За столом сидел человек лет сорока пяти. Узкое бритое лицо, жёсткие скулы, светлые холодные глаза. Одет он был просто, без щегольства, но вещи сидели безукоризненно: светлый летний сюртук, чистый воротник, белые манжеты. Из украшений — малый знак службы и перстень с печаткой.

— Пётр Алексеевич. Благодарю, что не заставили себя упрашивать. — Голос под стать глазам: негромкий, но твёрдый и без единой лишней интонации. — Рунов, Глеб Сергеевич. Статский советник, чиновник по особым поручениям при министре полиции. Прошу.

Кавелин поклонился точно по чину — статскому советнику от коллежского, один класс разницы, вежливость без подобострастия — и сел. Стул, отметил он, стоял удобно: лицом к последнему свету из-за портьер. Его лицо здесь собирались читать, что ж, читать Пётр Алексеевич умел с обеих сторон стола.

— Не стану извиняться за способ приглашения, — продолжил Рунов. — Вы человек служилый и понимаете: некоторые беседы не должны начинаться в приёмных, где ведётся книга посетителей.

— Понимаю, Глеб Сергеевич. Замечу только, что ваше приглашение у Исаакиевского моста тоже прошло не без свидетелей.

— Два моих чиновника и ваш кучер, — спокойно уточнил Рунов. — Последний завтра к полудню расскажет половине Васильевского острова, что барина увезли в карете без герба. Неизбежная плата за удобство. В приёмной свидетелей оказалось бы куда больше.

Он помолчал несколько секунд, затем продолжил всё тем же спокойным голосом:

— Прежде чем перейти к делу, Пётр Алексеевич, позвольте избавить нас обоих от обычной в таких беседах разминки, сберегу ваше время: известно следующее. Кавелин Пётр Алексеевич, сорока двух лет, коллежский советник, чиновник по особым поручениям Департамента горных и соляных дел. Из дворян; отец служил по придворному ведомству, скончался в восемьсот четвёртом. Воспитывались при дворе, среди людей покойной императрицы Екатерины Алексеевны. С великим князем Александром Павловичем были знакомы ещё до его восшествия на престол. Служите двадцать первый год. Дважды отклоняли представление к ордену — под предлогами, которые сами же и подготовили, причём безупречно. Прошения о наградах не подавали ни разу. Домов не строите, в карты не играете, в свете не бываете сверх должного, долгов не имеете — последнее, замечу, среди чиновников вашего класса встречается реже честности. Три года состояли при миссиях за границей, о чём в формуляре сказано скупо. Аттестован начальством как чиновник отличных способностей и совершенной надёжности. При дворе о вас говорят…

Рунов на мгновение остановился, подбирая слово с видимой добросовестностью.

— При дворе о вас не говорят вовсе, Пётр Алексеевич. За двадцать лет службы вблизи престола — достижение. Это тяжёлая работа, и я, как человек того же ремесла, ценю её по достоинству.

Кавелин слушал, не перебивая. Ощущение было неприятное: словно посторонний человек без спроса открыл его письменный стол и теперь спокойно перебирал содержимое ящиков, зачитывая вслух каждую найденную бумагу.

Почти всё перечисленное Рунов мог собрать без особого искусства: формуляр, ведомственные справки, несколько разговоров с людьми, умеющими помнить чужие дела.

Даже знакомство с Александром само по себе тайной не являлось. Вопрос заключался в другом: насколько хорошо Рунов понимал, чем это знакомство стало после восшествия Государя на престол. Пока ответа он не дал.

— У вас хорошие писаря, Глеб Сергеевич, — сказал Кавелин.

— У меня хорошая память. Писарям такое не доверяют. Теперь к делу.

Он положил ладонь на тонкую папку, лежавшую на зелёном сукне.

— Пять дней назад, в ночь с пятницы на субботу, в трактире у Тучкова моста задержаны трое воспитанников Горного кадетского корпуса. Были пьяны, шумели, на замечания отвечали бранью. История стоила бы трёх строк в рапорте и хорошего отеческого внушения, если бы при разбирательстве господа воспитанники не пожелали объяснить, о чём именно спорили.

Рунов раскрыл папку, достал верхний лист и прочёл без выражения, словно перед ним лежала обычная полицейская ведомость:

— «…показали, что спорили о слышанном ими в Корпусе звоне, каковой звон один из них именовал поющим стеклом; что звон сей является после удара; что в подвале Корпуса безумец Бекетов денно и нощно жжёт казённый уголь и плавит неведомо что; что опыты сии производятся за казённый счёт, но воспитанникам о них говорить запрещено, из чего, по их разумению, выходит дело секретное…»

Он опустил лист.

— Дежурный чиновник моей канцелярии просматривал утренние сводки по частям и задержался на словах о казённых опытах, о которых говорить запрещено. У него хороший глаз на подобные сочетания. Я навёл справки по открытым ведомостям и обнаружил, что опытные работы в подвале Горного корпуса действительно проходят по вашему департаменту и состоят под вашим наблюдением.

Рунов положил лист на папку и посмотрел на Кавелина. Продолжения не последовало, Пётр Алексеевич молчал и ждал.

Звон появляется после удара. Вот эта подробность была хуже всего остального.

Имя Бекетова ничего не значило. Александр Павлович давно в Корпусе имел репутацию, которую невозможно получить чином или учёной степенью. Воспитанники знали человека, способного посреди разговора уйти к печи, спорить с остывающим металлом и ругаться на неудачную плавку с серьёзностью, словно металл мог устыдиться и исправиться. «Безумец Бекетов» звучало привычно. Но запаздывающий звон никто придумать не мог.