Илья Коралин – Корни Империи (страница 25)
Всё в предложении Рунова было разумно. Именно поэтому Кавелин решил пока ничего ему не давать.
Он видел этого человека час и не знал о нём ничего, кроме того, что тот позволил о себе узнать, а позволяют узнать обычно лучшее. Список людей, отданный сегодня, нельзя будет забрать назад ни завтра, ни через десять лет.
Устройство канала, рассказанное этому человеку, останется в этой комнате навсегда — при этом министре и при следующем, при этой войне и при будущей. Расширять круг людей, знающих о реальном заказе императора, за один вечер, под впечатлением от чужой осведомлённости и чужой любезности, значило строить дальше на песке.
— Глеб Сергеевич, я отвечу вам через четыре дня.
Рунов не изменился в лице.
— Через четыре дня, — повторил он. — Могу я знать, что переменится за эти дни?
— Ничего, — ответил Кавелин. — В том и дело. Если ваше предложение стоит принятия, оно будет стоить его и в воскресенье. Предложения, которые к воскресенью меняют условия, принимать нельзя вовсе. А я, сверх того, имею привычку: решения, которых нельзя воротить, принимать не в тот день, когда мне показали, как хорошо меня изучили. Сегодня я под впечатлением, Глеб Сергеевич. Впечатление — дурной советник.
Несколько секунд Рунов смотрел на него своими светлыми глазами. Потом в комнате случилось нечто, чего Пётр Алексеевич при всей выучке не предугадал: статский советник Рунов коротко, сухо рассмеялся.
— Хорошо, Пётр Алексеевич. Воскресенье, запиской на моё имя через будочника у Синего моста: он знает, куда носить, — сказал он, отсмеявшись.
Рунов поднялся, следом встал и Кавелин.
— Два слова напоследок, и оба дарю без условий, каков бы ни был ваш ответ. Первое: мальчишек я подержу в части ещё сутки — не в наказание, а чтобы мои люди дослушали трактир по свежему следу. Пусть в Корпусе рассказывают о трёх дураках, пострадавших за пьянство; хорошая история о пьянстве надёжно хоронит плохую историю о секретах. Второе: ваша обёртка износилась. «
— Благодарю вас, Глеб Сергеевич.
За один вечер Рунов успел показать ему слишком много вещей, которых Пётр Алексеевич сам предпочёл бы никогда не увидеть чужими глазами. Хуже всего было то, что статский советник пока ни разу не ошибся.
Обратно ехали прямо, без петель, и эта перемена сказала Кавелину о статусе разговора больше любых заверений. Он велел везти к Горному корпусу.
Теперь донесение Государю наконец складывалось. Неделю Пётр Алексеевич пытался решить, стоит ли тревожить Александра первым удачным образцом и нападением на Бекетова. После разговора с Руновым вопрос стал другим: можно ли впустить полицию в дело, которое Государь велел держать в тайне, если сама тайна уже дошла до трактира, редакции и Особенной канцелярии.
Ответа скоро не будет. Пока фельдъегерь доберётся до Силезии, пока письмо найдёт Государя среди армии и переговоров, пока вернётся распоряжение, пройдут недели. До тех пор решать придётся самому.
У Горного корпуса Кавелин отпустил карету. В окне лазарета на втором этаже горел свет.
Бекетов, разумеется, не спал. Лишённый печи, он теперь воевал с металлом на бумаге.
Кавелин посмотрел на жёлтый прямоугольник окна и пошёл к воротам. Семён Матвеевич уже поднимался со скамьи, вглядываясь в позднего гостя.
— Свои, Семён Матвеевич. К больному.
К Синему мосту Кавелин приехал ближе к вечеру. Фёдора отпустил за квартал, велев сделать круг и подобрать его на Гороховой через полчаса: объяснять кучеру, зачем коллежскому советнику понадобился будочник, было незачем, а Фёдор обладал тем редким достоинством, что прекрасно умел обходиться без объяснений.
Будочник нашёлся на месте. Сидел у своей будки, чинил ремешок на сапоге и при появлении Петра Алексеевича поднялся с той поспешностью, какую люди его службы проявляют перед хорошим мундиром прежде, чем успеют разобрать чин.
— Глебу Сергеевичу, — сказал он, доставая из внутреннего кармана сложенный и запечатанный лист. — Лично. В другие руки не отдавать.
Будочник взглянул на печать, спрятал письмо за пазуху и только после этого произнёс:
— Будет доставлено.
Письмо Кавелин составлял утром. Первый вариант занял страницу, второй половину, третий он переписал на четверти листа и этим удовлетворился.
«
Четыре дня ничего не изменили. Рунов оставался человеком опасным, чрезмерно наблюдательным и знавшим о чужих делах больше, чем прилично. Изменилось другое: теперь Пётр Алексеевич принимал его предложение без свежего раздражения и страха за Бекетова и без ощущения, что решение вырвали у него правильно подобранным часом.
Фёдор увидел его издали и потянулся за вожжами.
— Управились?
Кавелин сел, поправил портфель у ног.
— Управились.
— Куда теперь?
Пётр Алексеевич на мгновение задумался.
— Домой. Сегодня, Фёдор, можно домой.
Глава 7. Повторить нельзя
Лекарь отпустил Александра Павловича к печи в пятницу утром, после последнего осмотра, и по лицу его было видно, что решение это продиктовано вовсе не состоянием больного, а окончательным признанием собственного бессилия.
— Не больше двух часов, Александр Павлович!
Бекетов сидел на краю койки и застёгивал жилет. Пальцы слушались хорошо, голова после сна почти не болела.
— Не извольте сомневаться! Все ваши наставления я запомнил!
Лекарь вздохнул, не веря ни одному слову молодого учёного.
— И я попросил Анну Сергеевну следить за часами, на всякий случай, вдруг вы счёт времени потеряете.
Александр Павлович поднял глаза, лекарь выдержал этот взгляд с удовольствием человека, припасшего хороший аргумент и наконец получившего случай пустить его в дело.
— Вы злоупотребляете властью.
— Я лекарь, властью злоупотребляют чиновники, я же злоупотребляю вашим терпением во имя здоровья.
— Это ещё хуже.
— Возможно. Однако к полудню я зайду в лабораторию, и если найду вас у печи на ногах, господину Кавелину будет отправлена записка.
Бекетов ответил, надевая сюртук:
— Как вам будет угодно! Благодарю и спешу откланяться.
— До скорого свидания, Александр Павлович, берегите голову.
Подвал встретил его родным запахом. Сырой камень после летнего утра оставался холодным, из глубины печи тянуло нагретой глиной, у стены возле мешков пахло угольной пылью, а над всем этим висел тонкий металлический привкус, который невозможно было спутать ни с кузницей, ни с литейной мастерской. Здесь месяцами плавили слишком многое понемногу, и стены успели вобрать работу в себя.
Бекетов остановился на нижней ступени. Анна Сергеевна сидела за дальним столом. Перед ней лежал раскрытый журнал, рядом стояла чернильница.
За те месяцы, что они работали рядом, Бекетов привык прежде всего замечать в Анне руки, державшие перо или карандаш, лист с её чертежом или зелёные глаза, следившие за очередной его ошибкой. Сейчас, после шестнадцати дней лазарета, Бекетов вдруг заметил в ней то, чего прежде почему-то не замечал.
Прежде взгляд Анны Сергеевны всегда был рабочим: внимательным, цепким, привыкшим задерживаться на мелочах, которые другие пропускали. Она смотрела на чертёж, на тигель, и на самого Бекетова с одинаковой сосредоточенностью, и за этой сосредоточенностью редко проступало что-нибудь ещё. Сегодня было иначе.
В зелёных глазах стояла радость, и вместе с ней жило беспокойство, которое Анна, похоже, даже не пыталась до конца спрятать.
Анна была высокой, почти одного с ним роста, стройной, с прямой спиной и мягкой женственной фигурой, которую простое тёмное платье скорее подчёркивало своей строгостью, чем скрывало. Густые тёмные волосы вились от природы; собрать их гладко, вероятно, никогда не удавалось, и несколько коротких завитков уже выбились у висков, хотя утро только начиналось. Черты лица были правильными, приятными, без холодной безупречности, которая заставляет любоваться человеком издали. Узкий подбородок, высокий лоб, чуть приподнятые наружные уголки глаз придавали ей выражение постоянного внимания, словно она всё время видела на одну подробность больше собеседника.
Левый глаз отличался от правого едва заметно: возле зрачка в зелёной радужке лежало маленькое янтарное пятнышко. Бекетов когда-то заметил его случайно, когда они вдвоём склонились над чертежом, и с тех пор иногда ловил себя на том, что ищет его взглядом.
Сегодня янтарное пятнышко снова было на месте. Анна тоже сидела за своим столом, и это почему-то окончательно убедило Бекетова, что он вернулся.
Она первой нарушила молчание: