Илья Коралин – Корни Империи (страница 14)
Глава 4. Печь и тетрадь
Июль 1813 года в Петербурге выдался непривычно душным. Нева лениво несла мутную воду, воздух висел тяжёлый, влажный, и в такую погоду тянуло к набережным, мосткам и заливу — ловить ветер, которого не было. Многие купались, гуляли, пили в садах клюквенный или брусничный морс и на несколько часов забывали, что война ушла из России, но ещё не закончилась.
Только подвал Горного кадетского корпуса на Васильевском острове жил в другом климате. Здесь всегда стояла зима: сырой камень стен, холод от пола и жар от печи, и между ними — узкая полоса, в которой можно было существовать, не обмораживаясь и не обжигаясь. Воздух был густой от серы, угольной пыли и ещё чего-то кислого, металлического.
Бекетов стоял у тигельной печи, с закатанными рукавами, и следил за тиглем, утопленным в оранжевом жару. Длинные щипцы лежали на кирпичном борту — до той минуты, когда пробу потребуется вынуть.
Он стоял так уже второй час. Ноги затекли, спина ныла, в голове пульсировала тупая боль — то ли от жара, то ли от третьих суток почти без сна. Однако руки продолжали заведённую работу: правая время от времени подправляла ход мехов, левая лежала на заслонке, чувствуя через железо движение жара.
За столом у стены, под единственным окошком, забранным решёткой, сидела Анна Сергеевна Левшина — чертёжница и рисовальщица, которую Кавелин зимой добился допустить к опытам для ведения журналов, схем и сводных ведомостей.
Писала она всегда. Когда Бекетов грел, остужал, бил молотком, ругался, или молчал. Перо в её руке двигалось ровно, мелко, с тем тихим скрипом, который за полгода стал для Бекетова таким же привычным звуком, как гудение печи. Иногда он ловил себя на том, что ориентируется по этому скрипу: если перо остановилось — значит, Анна Сергеевна увидела что-то, чего он не заметил, и сейчас скажет.
Перо остановилось.
— Тридцать седьмая плавка, — сказала она, не поднимая головы. — Основа прежняя: чугунная крупка с толчёным углём. Селитра — две части, поташ — одна. Жар ярко-оранжевый. Время нагрева — сорок минут. Газы выходят ровно, без хлопков. Вы заметили?
— Что именно? — буркнул Бекетов, не отрывая глаз от тигля.
— Корка формируется. Прозрачная, как в тридцать третьей. Но тоньше.
Бекетов кивнул. Вытянул тигель из печи, поставил на подставку. Металл внутри остывал медленно, и корка на поверхности — тончайшая, стеклянная — мутнела на глазах, теряя прозрачность. Он взял молоток, подождал ещё десять секунд, потом ударил.
Звук вышел странный: протяжный, запаздывающий — эхо удара пришло на долю секунды позже. Корка треснула и осыпалась хлопьями. Под ней на мгновение сохранились очертания тёмной сердцевины; слабое неровное свечение погасло через секунду. Бекетов коснулся края щипцами, и металл рассыпался крупной чёрной крошкой.
— Опять то же самое, — раздражённо сказал Бекетов. Голос звучал спокойно, но в нём слышалось то, что Анна за полгода научилась распознавать безошибочно: усталость перешла в злость, а злость — в упрямство. — Корка поёт, звук запаздывает, свечение есть! А сердцевина не выдерживает даже прикосновения! Каждый раз — одно и то же!
Он положил молоток на стол. Потёр лицо ладонью — на коже остался серый след угольной пыли.
— Семь месяцев, Анна Сергеевна! Срок, который назвал Кавелин, вышел ещё в июне. Тридцать семь плавок! И каждый раз мы подходим вплотную, а потом металл говорит: «Нет!». Мы видим закономерность, но ухватить её не можем. Словно бежим вперёд в тумане, и нет ни конца, ни края!
Анна отложила перо. Посмотрела на него — без сочувствия, с особым вниманием, которое раздражало бы любого другого, но Бекетова, как ни странно, успокаивало.
— На сегодня хватит, Александр Павлович. Вы с утра у печи. Руды осталось на четыре пробы, может, пять, и руда из корпусной коллекции — вы сами говорили, что она мёртвая.
— Я не могу остановиться! Когда перемирие кончится, в армии снова начнут рваться стволы. И кого-нибудь опять убьёт собственная пушка!
— А если вы упадёте у печи от усталости, — спокойно произнесла Анна, — стволы от этого крепче не станут. Зато мы потеряем единственного человека, который понимает, что ищет.
Бекетов посмотрел на неё, хотел возразить — и не нашёл чем. Она была права, и от этой правоты хотелось ударить по столу.
— Запишите, — сказал он тише. — Тридцать седьмая. Корка нестабильна, звук запаздывает, сердцевина сохраняет форму до прикосновения, затем крошится. Свечение слабое, закономерность повторяется. Необходимы руды другого качества. Запасы корпусной лаборатории исчерпаны.
Анна записала. Потом подняла перо, поднесла к губам — привычка, от которой не могла отделаться.
— Пишу «исчерпаны», — добавила она с лёгкой улыбкой, — а не «закончились». Для Кавелина это разные слова. Первое означает «нужны новые». Второе — «провалились».
Бекетов улыбнулся в ответ, глядя, как Анна дописывает последние слова, и сказал:
— Вы опасный человек, Анна Сергеевна. Когда-нибудь вы будете писать не журнал опытов, а дипломатические депеши.
— Упаси Боже, — ответила девушка, дописывая слова и поднимая глаза на Александра Павловича. — В депешах врут! В журнале — нельзя.
Бекетов ещё миг смотрел в её зелёные смеющиеся глаза и почувствовал, что после очередной неудачи он и вправду успокоился.
— Знаете, Анна Сергеевна, мы нашли десятки неправильных рецептов! Остался пустяк — найти один верный!
Стук в дверь. Негромкий, но уверенный.
— Войдите! — крикнул Бекетов.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял знакомый немолодой надзиратель корпуса, Пётр Ильич. На лице застыло выражение вынужденной вежливости.
— Александр Павлович… Э-э… к вам из департамента. Статский советник Обручев. С проверкой. — Надзиратель на миг замялся и добавил: — Внеочередной.
Бекетов перехватил взгляд Анны. Та чуть сузила глаза. Толстый журнал опытов скользнул под стол, а на его место легла тонкая прошитая тетрадь в свежем переплёте. На корешке значилось:
— Проверкой? Интересно! Пускайте, — Бекетов проверок не боялся, и оттого его голос прозвучал так уверенно. — И пошлите к Петру Алексеевичу. Его дом рядом.
— Уже послал, — ответил Пётр Ильич негромко. — Сразу, как увидел господина статского советника.
В дверном проёме возник высокий мужчина в тёмном сюртуке, с бледным лицом и подстриженными усами. Галстук — белый, накрахмаленный, завязанный так аккуратно, что казался частью мундира. Взгляд скользнул по подвалу — печь, тигли, обугленный след на штукатурке, вольтов столб в углу — и вернулся к Бекетову. Спокойный и оценивающий.
— Александр Павлович Бекетов? — голос вежлив, почти мягок.
— Он самый. Лаборатория опытных плавок. Чем обязан?
— Статский советник Обручев. Иван Платонович. Горный департамент. Работаете допоздна, как я погляжу. Время бежит незаметно.
Тон Обручева резанул обоих. Анна, видя, что Бекетов уже набирает воздух для ответа в своей манере, опередила его.
— Простите, как вы сказали? Иван?..
— Платонович, сударыня. — Обручев перевёл взгляд на Анну и тут же скользнул к журналу, который лежал открытым на столе, под рукой Левшиной. — Отчёты за две недели в департамент не поступали. Руда, селитра, поташ, уголь — уходят. Результатов нет. Понимаете, почему я здесь, Александр Павлович?
— Мы ведём журнал! — резко ответил Бекетов. — Результаты пока не того уровня, чтобы…
— Уровень определяете не вы, — мягко перебил Обручев. — Уровень определяет казна.
Он подошёл к столу, за которым была Анна.
— Позволите?
Анна закрыла тетрадь и передала её чиновнику. Обручев открыл примерно на середине и бегло полистал двумя пальцами, задерживаясь на цифрах расхода.
— Шесть плавок за последние две недели, — прочитал он вслух. — У вас тут собственная война, Александр Павлович. А на бумаге в департаменте — тишина.
— Если я буду писать отчёт после каждой неудачи, — ответил Бекетов, — мне придётся завести отдельную печь для бумаги.
Обручев не улыбнулся.
— Давайте без остроумия. Опыты проходят по расходной статье департамента — «улучшение артиллерийских металлов». За две недели от вас не пришло ни ведомости, ни объяснения, а срок, назначенный Кавелиным, уже миновал. Если господин директор спросит меня, куда ушли руда, уголь и деньги, я обязан положить перед ним бумагу. Мне нужно удостовериться, что работы ведутся и расходы записаны.