Илья Коралин – Корни Империи (страница 16)

Бекетов провёл по ней большим пальцем, потом посмотрел на образец: на тёмной поверхности осталась только едва заметная матовая отметина. Он снова повернул молот к свету. Забоина никуда не исчезла.

— Вот теперь, — тихо произнёс он, — у нас что-то получилось.

Анна несколько секунд молчала. Потом опустила перо на бумагу, первое слово вышло неровным; она поджала губы и продолжила уже привычным сухим голосом:

— При первом ударе стекловидная оболочка треснула. После второго разрушения сердцевины не произошло. После третьего сердцевина сохранила целость. На бойке молота появилась свежая забоина. Запаздывающий звон наблюдался после каждого удара.

Она сделала паузу и продолжила.

— Если это повторится, можно будет говорить о значительно большей стойкости сердцевины к удару. Для ствола этого пока мало, но прежде у нас не было и этого.

Бекетов молчал. Впервые за полгода он не ругался, не спорил и не требовал немедленно ставить следующую плавку. Просто смотрел на сердцевину и, похоже, уже перестал слышать Анну.

Он резко повернулся к столу, где ещё лежали весы и пустые бумажные свёртки. Взгляд остановился на маленькой коробочке. Бекетов шагнул к ней, открыл крышку и несколько секунд смотрел внутрь.

— Что такое?.. — пробормотал Александр Павлович.

— Что?

Бекетов поднял голову.

— Ничего, — и уже через мгновение снова смотрел на коробочку и бормотал под нос— Нет…погодите.

Анна отложила перо, тяжело вздохнула и громко произнесла, надеясь, что хоть так сможет добиться от Александра Павловича внятного ответа.

— Я вас совершенно перестала понимать!

Бекетов словно впервые вспомнил, что она находится рядом.

— Анна Сергеевна, запись сороковой закончена?

Девушка вновь смутилась.

— Не до конца, я хотела ещё…

— Потом!

Он снял кожаный фартук, бросил его на край стола и вернулся к подставке. Захватил сердцевину щипцами и поднял над железной плитой. Образец был тяжёлым; щипцы ощутимо потянули кисть вниз, от металла ещё шло тепло.

— Александр Павлович, вы куда её?

Он уже складывал в несколько слоёв грубое сукно, которым обычно брали остывающие пробы.

— К Петру Алексеевичу.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Может быть, сначала закончить запись?

— Вы закончите.

Бекетов завернул сердцевину в плотную тряпицу.

— Мне нужно узнать одну вещь.

— Какую?

На мгновение показалось, что сейчас ответит. Потом учёный посмотрел на коробочку с В-1, затянул ткань вокруг образца, покачал головой и вышел.

Дверь захлопнулась.

Анна осталась за столом с раскрытым журналом, повреждённым молотом и пустой железной подставкой.

Анна ещё некоторое время сидела над открытым журналом. К странностям Александра Павловича она привыкла давно, но на этот раз он унёс из лаборатории единственный удачный образец, даже не дождавшись окончания записи.

Она перечитала последнюю строку и приписала на поле:

«После результата сороковой плавки А. П. прекратил опыт прежде полного описания образца и унёс сердцевину из лаборатории. Причину своего решения не объяснил».

Ниже появилась ещё одна строка:

«После удачной плавки сначала заканчивать запись».

Анна проверила остаток В-1. Весы показали две доли, и эта цифра тоже легла в журнал.

Она уже собиралась закрыть его, но вспомнила недавний визит Обручева. Тогда настоящий журнал остался в подвале почти случайно. В другой раз могло не повезти.

Анна открыла нижний ящик стола, достала небольшую прошитую тетрадь без надписи и положила рядом с журналом. На первую свободную страницу перенесла дату, номер плавки, состав и время нагрева, затем скопировала рисунок образца и отметила результат испытания.

Когда она закончила, лампа уже начала коптить. Анна подрезала фитиль и продолжила работу.

Бекетов поднялся по лестнице из подвала, всё ещё бормоча себе под нос. Правая рука придерживала через ткань тяжёлый свёрток во внутреннем кармане сюртука. Он почти не замечал ни лестницы, ни собственных шагов.

Перед глазами продолжали вставать одна за другой последние плавки: тридцать восьмая, тридцать девятая, сороковая. Весы, пустые бумажные свёртки и маленькая коробочка на краю стола, что-то в этой последовательности теперь выглядело иначе. Не температурой и давлением — чем-то другим, чему в учебниках Бергмана и Ломоносова названия не было.

И ответ на вопрос находился у Кавелина.

Он толкнул тяжёлую дверь плечом и вышел на крыльцо. Июльский вечер ударил в лицо теплом и светом; после подвальной темноты глаза заслезились. Бекетов зажмурился, на секунду ослеп и шагнул вперёд, не глядя.

Удар пришёлся в плечо и в грудь. Потом ноги перестали держать.

— Ой! Стой, стой!

— Да куда ж ты прёшь, слепой!

Он налетел на троих кадетов, которые поднимались по ступеням, — молодых, весёлых, с учебниками под мышкой. Первый отскочил, второй устоял, в третьего — самого крепкого — Бекетов врезался грудью, и оба покачнулись. Александр Павлович потерял равновесие, каблук скользнул по каменной ступени, и он упал на крыльцо — тяжело и нелепо, выбросив руки вперёд, чтобы не упасть лицом.

Свёрток вылетел из кармана, тяжело ударился о каменную ступень, отскочил на следующую и прокатился по площадке. Ткань сбилась в сторону, открыв край тёмной сердцевины и узкую полоску стекловидной оболочки.

И тогда раздался звон. Звук пришёл с короткой, но заметной задержкой. Глубокий, протяжный, слишком чистый для куска железа, завёрнутого в тряпицу. Звук прошёл по ступеням, отразился от колонн портика и повис в тёплом вечернем воздухе.

Кадеты замерли и на секунду стало тихо. Самый молодой — курносый, с чернильным пятном на манжете — наклонился, подхватил свёрток за свободный край ткани и приподнял перед глазами.

— Это что за чудо? Стекло? Железо? Оно пело, ей-богу, пело! Вы слышали?

— Слышали, слышали! — второй, постарше, ответил с ехидной улыбкой. — Бекетов, это ваше? Вы там в подвале стекло варите? Да ещё и поющее?

Он потянул край ткани чуть ниже, на свет показалась почти чёрная сердцевина; по одному краю ещё держалась гладкая стекловидная полоска, блестевшая в низком солнце.

— Смотрите, да оно ещё и блестит!

Третий — самый крепкий в этой компании, с которым столкнулся Бекетов, — загоготал в голос:

— Братцы! Бекетов изобрёл поющее стекло! Полгода сидит в подвале, брови себе спалил, а в итоге — стекло, которое поёт! Вот это я понимаю — наука!

— Дайте сюда! — Бекетов вскочил и протянул руку.

Сердце колотилось уже не от падения. Единственный результат сороковой плавки находился в чужих руках, и трое мальчишек разглядывали его с любопытством, с каким на ярмарке рассматривают фокус.

— Осторожнее! Это единственный образец!

— Единственный? — Курносый посмотрел на каменные ступени, затем на свёрток. — А крепкая штука. Дважды о камень приложилась и хоть бы что.

Он ещё раз взглянул на открытую полоску тёмной сердцевины и протянул свёрток Бекетову.

Александр Павлович сразу завернул открывшуюся часть сердцевины и сунул её во внутренний карман, прижав ладонью через ткань.