Илья Калинин – Спящая душа. Книга II (страница 13)

Гнев, горячий и первобытный, все-таки пробил мою защиту. Мои кулаки сжались сами собой. Я сделал шаг к нему, чувствуя непреодолимое желание сомкнуть пальцы на его сломанной шее и выдавить из него остатки жизни.

Метиас увидел это. И улыбнулся. Широко, безумно, заливая подбородок кровью.

— Да! — прохрипел он с восторгом. — Давай! Выпусти это! Я вижу, как пламя Неопалимого рвется из тебя! Убей меня! Стань тем, кем должен быть! Стань Его Вратами!

Я остановился в метре от него. У меня перехватило дыхание. Я увидел в его глазах отражение скверны. Он хотел, чтобы я потерял контроль. Он хотел, чтобы я убил его, потому что это стало бы его победой. Убийство беззащитного пленника в приступе ярости ослабило бы мою душу, расширило бы трещину. Скверне нужен был этот эмоциональный взрыв.

Я заставил себя остановиться. Медленно, с огромным усилием воли разжал кулаки. Вдох. Выдох. Контур Иоганна. Изоляция. Холодный рассудок.

— Нет, Метиас, — произнес я, и мой голос снова стал ровным и холодным. — Ты не получишь этого удовольствия. Я не стану палачом ради твоего мертвого бога.

Улыбка сползла с его лица. В его глазах появилось разочарование, смешанное с непониманием.

— Завтра тебя выведут на площадь, — продолжил я, глядя на него сверху вниз. — Толпа будет плевать в тебя и кидать камни. Палач сломает тебе ноги, а затем Инквизитор зачитает приговор. И ты сгоришь. Не в очищающем пламени твоего хозяина, а на обычном костре, как жалкий преступник. И твое имя забудут.

Я развернулся, чтобы уйти. Мне больше не о чем было с ним говорить. Я увидел все, что хотел. Чудовище было повержено, но оно так и осталось чудовищем.

— Думаешь, это конец? — крикнул он мне вслед. Его голос снова сорвался на хрип. — Казнь ничего не изменит! Культ повсюду! В столице, в Академии, среди тех, кому ты доверяешь!

Я взялся за холодную железную ручку двери.

— Они ждут тебя, Димитрий! — визжал Метиас, гремя цепями в бессильной ярости. — Они знают, что ты — Ключ! Казнь — это только начало! Столица обагрится кровью! Неопалимый придет за тобой!

Я толкнул дверь и вышел в коридор, захлопнув ее за собой. Визг Метиаса мгновенно оборвался, заглушенный толстым слоем железа и звукоизолирующими рунами.

В коридоре было тихо. Элирия стояла у стены и с тревогой смотрела на меня.

— Ты в порядке? — тихо спросила она.

— Я… я… его там больше нет, — я почувствовал, как по щекам потекли слезы. То, что терзало меня все это время, наконец вырвалось наружу. — Метиаса, Мерелианы… никого из них больше нет.

Напряжение, паранойя, жгучая, разъедающая изнутри ненависть и невыносимая боль от предательства — все это вдруг прорвалось наружу. Мои хваленые ментальные барьеры, изолирующие контуры, которые я так старательно выстраивал в своем сознании, рухнули в одно мгновение, не выдержав напора простой человеческой скорби.

Я прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл лицо руками, содрогаясь от беззвучных рыданий. Я плакал не по тому изуродованному чудовищу-фанатику, которое сейчас гремело цепями за железной дверью. Я плакал по своему первому другу в этом чужом, жестоком мире. По тому Метиасу, который улыбался мне в столовой, делился знаниями и помогал освоиться, когда я был совсем один. Я оплакивал иллюзию, которая поддерживала меня в первые дни. И я оплакивал Мерелиану, чья невинная жизнь стала платой за этот чудовищный обман.

Трещина Скверны в моем подсознании, которая всегда подпитывалась моим гневом и злобой, внезапно сжалась и отступила. Этим слезам было не за что зацепиться. В них не было темной ненависти — только горькое, очищающее сожаление и окончательное принятие утраты.

Я почувствовал, как меня обняли теплые, мягкие руки. Элирия шагнула вперед и прижала мою голову к своему плечу, бережно коснувшись моих волос. Она ничего не говорила, не пыталась успокоить меня пустыми словами или пристыдить за слабость. Бывшая глава Инквизиции, видевшая сотни смертей и сломленных судеб, просто стояла рядом, позволяя мне выплеснуть всю эту боль. От ее кожаного плаща пахло сталью и едва уловимым ароматом луговых трав.

— Плачь, Димитрий, — едва слышно прошептала она. — Это делает тебя живым. Не позволяй этому месту и этим тварям вытравить из тебя душу.

Я простоял так несколько минут, цепляясь за ее плечо, как утопающий за спасательный круг. Постепенно крупная дрожь утихла. Дыхание выровнялось. Выплакав эти слезы, я вдруг ощутил невероятную звенящую легкость — словно вытащил из груди застрявший там ржавый отравленный клинок. Рана все еще невыносимо болела, но яда в ней больше не было.

Я медленно отстранился, вытирая мокрое лицо рукавом сюртука.

— Простите, — хрипло произнес я, не поднимая на нее глаз. — Я не должен был…

— Ты никому ничего не должен, — мягко, но твердо перебила Элирия. — Ты пережил то, что сломило бы многих опытных боевых магов. Ты имеешь право на эту слабость. Но теперь… теперь ты должен собраться. Нам предстоит много работы.

Она достала из кармана чистый льняной платок и протянула мне. Я с благодарностью принял его.

— Он еще что-то сказал? — спросила она уже своим привычным, собранным и деловым тоном, возвращая нас к суровой реальности. — В конце он сорвался на крик.

Я кивнул, окончательно взяв себя в руки. В голове снова прояснилось, но теперь это была не холодная, мертвая пустота, а кристальная сосредоточенность.

— Да. Он бредил своим богом, провоцировал меня, хотел, чтобы я убил его прямо там, в камере, и выпустил Тьму… — я сглотнул, вспоминая безумный взгляд эльфа. — Но перед тем, как я ушел, он выкрикнул что-то важное. Сказал, что казнь ничего не изменит. Что культ повсюду — в столице, в Академии, среди тех, кому мы доверяем.

Элирия напряглась, ее пронзительные сиреневые глаза сузились.

— И самое главное, — продолжил я, глядя ей прямо в глаза. — Он сказал, что казнь — это только начало. Что завтра столица будет залита кровью.

В сумрачном коридоре повисла тяжелая, гнетущая тишина. Элирия медленно перевела взгляд на железную дверь камеры, за которой в кандалах сидел Метиас.

— Теракт во время показательной казни, — прошептала она, и в ее голосе прозвучало мрачное, леденящее душу осознание. — Тысячи людей на главной площади. Вся знать. Верхушка Церкви. Если культ нанесет удар там… это будет бойня, какой королевство не видело со времен магических войн.

— Вы сможете предупредить Трибунал? Усилить охрану конвоя? Отменить публичную часть? — спросил я, чувствуя, как внутри снова нарастает тревога.

Она горько и безрадостно усмехнулась.

— Трибунал меня не послушает. Для них я — списанный со счетов командир, утративший доверие, который лезет не в свое дело. Они слишком ослеплены своей скорой политической победой и желанием выслужиться перед короной. Они сочтут слова сломленного пленника жалким блефом и попыткой отсрочить неизбежное.

Элирия резко развернулась и пошла по коридору к выходу. Я поспешил за ней.

— Мы не сможем остановить саму казнь, — бросила она на ходу. — Но я могу связаться со своими людьми в столице. С теми инквизиторами, которые еще верны своим клятвам, а не политикам в рясах. Мы подготовимся.

Мы поднялись по узкой лестнице и вышли из казематов, покинув тяжелое, давящее антимагическое поле. Ночной воздух показался мне спасительным эликсиром. Мой источник мгновенно раскрылся, жадно впитывая рассеянную ману, и я с удивлением понял, что внутренний конфликт немного утих. Слезы не сделали меня слабее — они очистили меня от скверны застарелой ненависти, которая блокировала мою силу.

— Димитрий, — Элирия остановилась на перекрёстке аллей и повернулась ко мне. Её лицо было непривычно строгим. — Культ знает, кто ты. Метиас знает, что ты — Ключ. Если завтра в Керне начнётся резня, следующей целью станешь ты. Неопалимому нужны его Врата.

— Я понимаю, — твёрдо ответил я.

— Твоя главная задача сейчас — выжить, — она крепко сжала мое плечо. — Не лезь в политику Инквизиции. Завтра оставайся в общежитии или на охраняемом полигоне «Альфы». Никаких вылазок за пределы Академии. И разберись со своим источником. Ты должен быть готов ко всему.

— Я буду готов, — пообещал я, и на этот раз мои слова не были пустой бравадой.

Мы расстались. Элирия, словно призрак, растворилась в ночной тьме, спеша поднять по тревоге своих тайных союзников, а я медленно направился к мужскому общежитию.

Восток начал неумолимо сереть. Наступал тот самый день, который должен был стать последним для Метиаса и, возможно, для многих других жителей столицы.

Я вошел в свою комнату и, не зажигая магических светильников, подошел к окну. Огромная Кертания спала, не подозревая о надвигающейся буре.

Я закрыл глаза и погрузился в свой внутренний мир. Туда, где в абсолютной пустоте возвышалось огромное Древо моей души. Я смотрел на гниль Скверны, ползущую по его коре, на зеленую трещину, из которой ядовитыми испарениями сочилась Тьма Неопалимого. Но теперь я смотрел на нее без первобытного страха и слепой ярости. Я смотрел на нее так, как хирург смотрит на смертельную опухоль.

Я вспомнил древние, безжалостные руны Иллидиана. Священное пламя, способное выжечь Скверну дотла. Я вспомнил холодные, математически выверенные контуры Архимага Иоганна, способные изолировать эту разрушительную силу.

И я начал мысленно возводить вокруг трещины первый барьер. Не из холодной мстительной ненависти, а из чистого, непреклонного желания защитить то светлое, что еще осталось в этом мире.