Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 6)

– Тогда мы насыплем на эту идею столько золота, что она захлебнется, – воскликнул Баал-Хаммон. – Мы пошлем столько серебра в Испанские земли, что Барки смогут купить кого угодно и сколько угодно новых наемников, союзников, друзей, купить все. Потом мы разожжем пламя в Сицилии, в Греции и в самой Италии. Пусть их герой бегает по всему свету, как пес на привязи.

– А я, – прошептала Танит, и в ее глазах вспыхнули зеленые огни, – я позабочусь о том, чтобы семена раздора упали на благодатную почву в самом Риме. Зависть к его победам – это оружие будет пострашнее ливийского копья.

– Да будет так, – произнес Баал-Хаммон.

*****

В эфире, после совета, Марс и Минерва встретились на нейтральной территории у подножия небесных конюшен, где кони Солнца готовились к своему ежедневному пробегу.

– Ну что, сестра, – начал Марс с неохотой. – Как ты представляешь его первую победу, наше творение, это мальчик?

– Он не выиграет её на поле боя, – ответила Минерва, глядя, как переливаются её волосы. – Он выиграет её здесь, – она указала пальцем на свой висок. – Он увидит то, чего не видят другие. Возможно, он поймёт, что для победы над Карфагеном не обязательно сражаться с Ганнибалом в Италии, если тот решится всё-таки напасть на Рим. Ему нужно будет ударить по самому Карфагену, по его корням, только в этом случае возможна победа.

– Ударить в Африку? – усмехнулся Марс. – Смелая мысль, безумная, как я люблю. Ему понадобится для этого вся моя отвага.

– И весь мой разум, – парировала Минерва. – Ибо одного мужества мало. Нужно будет убедить сенат, найти союзников, подготовить флот. Все это – задачи для ума.

В это время Венера и Диана стояли у серебряного источника, в котором купались звёзды.

– Спасибо, сестра, – сказала Венера. – За то, что защитишь его от низменных страстей. Я дарую ему способность любить, но ты убережёшь эту любовь от разлагающей силы похоти. Когда пройдёт его весёлая бурная молодость, то его сердце должно принадлежать Риму и той единственной женщине, истинной любви.

– Он будет верен ей, как лань своему лесу, – кивнула Диана. – Но помни, даже я не могу защитить его от боли утраты. Если он полюбит глубоко, он будет страдать глубоко, таков закон.

– Я знаю, – грустно ответила Венера. – Но лучше страдать от любви, чем утонуть в грязи порока.

А Вулкан в своей кузнице уже начал работу. В этот раз он не ковал доспехи, а взял кусок чистейшего небесного железа и начал выковывать из него стержень, основу неколебимости и твёрдости. С каждым ударом молота этот стержень становился прочнее.

– Стойкость… – бормотал он. – Терпение… Пусть ничто не сломит его, ни предательство, ни клевета, ни долгие годы войны.

*****

Через четыре дня после визита аугура Рим проснулся под странным небом. Солнце взошло, но свет его был рассеянным, молочным, будто сквозь тончайшую ткань. На Форуме, у подножия Капитолия, собралась толпа. Люди указывали на статую Юпитера. Из глаз мраморного бога медленно сочилась вода, словно слезы, а жрецы в смятении воздевали руки к небу.

В это время с Марсова поля прибежал запыхавшийся легионер. – Орлы! – кричал он. – Орлы легионов, стоящих лагерем у города, все как один, повернули головы на восток и издают крики. Никто не может заставить их замолчать.

А на рыбном рынке у Тибра торговец разрезал огромного тунца и обнаружил у него в брюхе идеально отполированный, сияющий кусок янтаря, внутри которого была застыла маленькая, совершенная золотая статуэтка волчицы, вскармливающей двух младенцев.

Весь город заговорил о знамениях. Одни видели в них предвестие новой беды, другие – надежду. Сенат и жрецы собрались на экстренное заседание, дабы истолковать волю богов.

А в дом Корнелиев стали стекаться родственники, друзья, любопытные. Публий Сципион выглядел подавленным и величественным одновременно. Он понимал, что его семья оказалась в центре божественной бури и опасался этого. Помпония же, напротив, была спокойна. Сидя в своем кресле, она гладила живот и смотрела в окно на молочно-белое небо. Она знала, это были не слезы Юпитера, это были слезы Венеры, слезы радости и надежды. Тень будущего, длинная и определенная, уже легла на Рим. И в центре этой тени стоял дом Сципионов, где в тепле материнского чрева уже билось сердце того, кому предстояло стать и щитом, и мечом, и который уже был готов появиться на свет. Ей послышался шепот: «… время пришло…».

*****

Роды начались с первыми сумерками и были по-настоящему тяжелыми. Двое суток ребенку что-то не позволяло появиться на свет. Помпония, обессиленная и покрытая липким потом, металась на своем ложе, ее крики были уже хриплые и тихие. Светильники, казалось, гасли и разгорались в такт ее схваткам, а за окном все это время бушевала гроза, молнии рвали небо над Римом, сопровождаемые раскатами грома.

В одну из схваток Помпонии послышался всего на мгновение скрежет голоса, не похожий на тот, что иногда отдавался у нее в голове: «….. Ваши боги попытались забрать у нас нашего сына и теперь мы имеем право забрать твоего….»

Акушерки, опытные и видавшие всякое, начинали уже перешептываться. Они поливали пол отварами богородичной травы, чтобы ускорить дело, жгли ароматические смолы, чтобы отогнать злых духов, но ничего не помогало. Казалось, невидимая сила сжимала чрево Помпонии стальными тисками, не желая отпускать ребёнка. Публий нервничал, метался по соседнему залу, сжимая кулаки до хруста, но был бессилен и не мог помочь.

На рассвете третьего дня, когда силы, уже казалось, окончательно оставили Помпонию, и акушерки уже украдкой обменивались сочувствующими взглядами, наконец случилось чудо. Гроза стихла так же внезапно, как и началась. В разрыве туч показался первый луч солнца, он упал прямо на изможденное лицо роженицы. И в этот миг случилось волшебство рождения. Младенец явился на свет в тишине, последовавшей за последним, решающим усилием Помпонии. Его первый крик был полнозвучным, властным и требовательным возгласом, похожим на клекот орленка, впервые ощутившего под собой пропасть, крик полный силы и желания жить. В наступившей тишине акушерка, принимавшая ребенка, ахнула, задрожавшими руками поднося его к свету.

– Мальчик! – выкрикнула она, и голос ее задрожал, – смотрите, на плече знак.

На крошечном, еще влажном плечике младенца, прямо под ключицей, алело родимое пятно. Совершенный, будто выведенный рукой знак, в точности повторяющий изгиб свернувшейся кольцом змеи.

Мальчика, по сложившемуся обычаю, нарекли Публием, в честь отца. Дом Корнелиев наполнился радостью и ликующим смехом, смешанным с суеверным страхом. Рабы и слуги шептались в углах, бросая на колыбель испуганные взгляды. Публий старший, глядя на сына, испытывал отцовскую гордость, этот ребенок был желанным и будет любим в этом доме.

Настоящее испытание ждало их, когда ребенку исполнилось несколько лун. В одну из безветренных, душных ночей служанка спала на циновке у самой колыбели. Ее разбудил знакомый, леденящий душу холод, тот самый, что она чувствовала когда-то в спальне господ, но боялась открыть глаза и посмотреть на причину. В этот раз она открыла глаза и замерла, парализованная ужасом. Там был змей, его гигантское, переливающееся в лунном свете тело обвивало плетеную колыбель, образуя вокруг младенца стену из плоти и чешуи. Голова чудовища покоилась на груди ребенка, рядом с его крошечной ручкой. Мальчик не плакал, он спал глубоким, безмятежным сном, и на его личике застыло выражение детского спокойствия. Его пальчики, маленькие и розовые, сжались вокруг холодной, мерцающей чешуи, словно находя защиту. Служанка в страхе отползла на коленях, а затем, поднявшись, бросилась прочь, ее крик огласил весь дом. Публий и Помпония вбежали в детскую и застыли на пороге, как вкопанные. Зрелище было одновременно ужасающим и нарушающим все законы природы. Чудовище из древних сказок как будто охраняло их сына с какой-то нежностью. Публий схватился за рукоять кинжала, висевшего на стене в спальне.

– Не двигайся! – прошипел он своей жене, заслоняя её собой, его лицо исказила гримаса ярости и страха. – Я прикончу эту тварь.

– Нет! – её голос прозвучал как приказ. Лицо Помпонии было бледным, как статуя, но глаза горели огнём. Она отстранила мужа и сделала шаг вперёд, к колыбели, протянув руку.

– Не смей, Публий, это не враг, это его страж, это знак, данный нам свыше. Смотри же, Змей не причиняет ему вреда.

Змей и вправду не причинял вреда и, услышав голоса, медленно поднял свою голову. Его молочные, светящиеся изнутри глаза обвели их безразличным взором. Затем, не выражая ни малейшей спешки, он плавно развернул свои сверкающие холодным светом кольца и так же бесшумно, как призрак, скользнул в темноту коридора, растворившись в ней без следа.

Если бы Публий младший уже умел говорить, то сказал бы своим встревоженным родителям, что сейчас у него в голове прозвучал впервые шёпот богов: «… ты наш дар этому миру…».

*****

Наутро дом Сципионов оказался в настоящей осаде, слух о визите змея распространился по Риму со скоростью света. Кто-то верил, а кто-то говорил, что это лишь сказки. Но все-таки у ворот собралась разношерстная толпа зевак, любопытные плебеи, важные матроны в носилках, торговцы, бросившие свои лавки, и жрецы всех мастей. Все они желали посмотреть на мальчика. Но когда мальчика представили на обозрение, все разочарованно разошлись: обычный младенец, все в нем было обычно, и отличительные черты не проявлялись.