уводили коптить небо
заезжих жонглеров.
Мой обет молчания
дверь с другой стороны
вой ветра
падающая вода,
ушел от пустословия с духами
исключив спиртное…
Дерганый паяц доедает микрофон
мокрые бедра дам
уже на его плечах,
татуированных сгоряча.
Ковыряя в тарелке скуку
сонный аптекарь
скрыл в морщине
многозначительность момента.
«О, муза, ты присела на колени…»
О, муза, ты присела на колени,
Ты слушаешь движенье вешних вод,
Растет живот и верные олени
Уже давно не водят хоровод.
Зазноба юности в засаленном халате,
В шестой палате, что налево до конца,
Пускает шептунов на автомате
Пока я мнусь у мокрого крыльца.
Маленькая смерть нарратива
Руки бороду теребят,
и под крики ребят во дворе
слышу сонные слезы фонтана,
растворяющиеся в жаре.
Два смешных шерстяных пятна
морды спрятали в лапы, спят,
на асфальте арбузные реки,
руки бороду теребят.
В этом мареве города море
бестолковый и плотный мираж,
персонажи курортной истории —
ожидаемый ажиотаж.
Мракобесы живут бесконечно,
хочет выпороть дядюшка Сэм,
ну а плюс это минус, конечно —
БДТ или БДСМ.
ЧВК, челноки, чебуреки,
тчк, зпт, многоточь…
на асфальте арбузные реки
и невеста как бестолочь ночь.
Руки бороду города моря
да герою Георгия крест,
и как скажут французы – «don’t worry»
и под крики ребят манифест.
В матрице
Раб встал раком,
его мозг трахают
через желудочно-кишечный
тракт.
В анальном канале
мертвая пища
старых подписчиков
чин-чин.
Раб лезет в бар
бухать этанол,
смотреть под юбки,
блевать под стол.
В шорах конторы
с утра до шести 
