Илья Бояшов – Жизнь идиота (страница 13)
Добрые военкоматовские дяди явились и за Тихомировым, Игорек заплакал, убежал в какую-то больницу и долго там прятался — кажется, даже от нас.
Подозреваю, упражнялся в подобном и Андрей Мягкоступов.
О Кирилове уже упоминалось.
Отряскин избежал призыва. Но вот жить ему стало негде — филармоническая каморка с ее чудесными крышами отошла в прошлое.
В конце восьмидесятых Отряскин кочевал по друзьям и знакомым. Встречи наши сделались редкими. И, честно говоря, печальными. Со страной явно творилось что-то неладное. Питер становился все более серым, дряхлым, ободранным, словно помоечный кот. Отряскин мыкался по городским районам. Я навещал его то на Петроградке (помню, звонил из телефонной будки, чтобы он вышел меня встретить, а весь пол будки был залит кровью), то в большом мрачном доме напротив Мариинки. Именно там застала нас весть о гибели Башлачева. Мы сидели на кухне, невесело разговаривали — и тут как раз зазвонил телефон.
Погруженный в свои обычные фантасмагории, Отряскин быта старался не замечать. Его гораздо более беспокоило, скорее даже угнетало, творчество: а там, несмотря на периодические выступления и набранный вес, наплывали друг на друга кризисы — отсутствие репетиционных залов, застоявшийся репертуар и, наконец, самое главное — полное отсутствие денег. Отряскин продолжал упрямо противопоставлять себя традиционному, столь популярному у молодежи, рок-жанру. Несмотря ни на что, он отважно лез в авангардные дебри. И расплачивался за это сполна. Развернувшихся на традиционном роке и поп-музыке продюсеров творчество группы совершенно не интересовало: из него ничего нельзя было выкачать — так, жалкие гроши. Устроить хоть какое-то коммерческое турне не представлялось возможным. Даже как гитариста после эксперимента с «Аквариумом» Отряскина перестали использовать, да, судя по всему, он никуда и не рвался. Нет, уважение к его заковыристому стилю никуда не ушло. Но по большому счету «Джунгли» были предоставлены сами себе. Все потихоньку как-то расползалось. Тихомиров превратился в полноправного члена группы «Кино» и колесил теперь по всему Союзу: концерты, записи и съемки полностью сжирали у перегруженного басиста свободное время. Кондрашкин перебрался в «АВИА». Литвинов с Бомштейном также выступали на стороне. За исключением узкого круга интеллектуалов и поклонников, никто о «Джунглях» справок не наводил. Единственной пластинкой оставалась «Весна в Шанхае», в которой звукорежиссеру «Мелодии» удалось свести записи разных лет и разных составов, выстроив некое подобие концептуальности. То был редкий момент, когда отряскинский всплеск энергии притянул к исполнению самой «Весны» даже негров из Ганы. И, что удивительно, композиция, давшая название диску, записанная непосредственно на дряхлой отечественной студии, с технической точки зрения получилась весьма профессиональной.
Тянуть все на себе Отряскин долго не мог, требовался хотя бы крохотный перерыв, но вот этого-то он никак не мог себе позволить. Впрочем, везде тогда было дискомфортно, горбачевское ускорение действительно заработало: всем скопом мы куда-то покатились — правда, радости такая скорость ни у кого не вызывала.
Душевное равновесие моего друга оказалось серьезно подорвано.
Что при такой жизни было совершенно неудивительно.
Случилась совершенно прозаичная вещь — маниакально-депрессивный психоз. Я бы удивился, если, оказавшись в подобном положении, Отряскин смог бы его миновать. Такие проблемы — отличие любого творца: видно, несчастная голова художника на какой-то момент оказывается не в состоянии одновременно пребывать в мире грез (а творчество в подобных людях есть самый настоящий, крепко засевший фантом) и чертовски неустойчивой реальности. Вещь в богемной среде обыкновенная — периоды невиданного энтузиазма и побивающей все рекорды энергии по-джентльменски уступают место тоске. Отряскин по-настоящему мучился и боялся, что сходит с ума.
Мои речи, что, мол, как раз эта боязнь и выдает в нем нормального человека — настоящие сумасшедшие подобным вопросом не задаются, — его не убеждали.
Как-то ночью (еще в каморке) случился особо тяжелый приступ: Отряскин, весь белый, ввалился в соседнюю комнату к поэту-дворнику, человеку практичному и сострадательному. Тот привел его в чувство, но мне все-таки позвонил.
Тем более я знал, что это такое, не понаслышке.
В то время мы с Отряскиным были еще те психопаты! Правда, я боялся закрытого пространства, а он — открытого. Меня всегда приводила в восхищение простирающаяся во все стороны бесконечность. Тот факт, что наш шарик — один из миллиардов ему подобных, традиционно вызывал прилив оптимизма. Отряскин же приходил от этого в полный ужас!
Кончилось тем, что я отвез его на консультацию в Рощино, там снимал у нашей семьи дачу известный психиатрический авторитет, сиделец в сталинских лагерях, диссидент и профессор Юрий Львович (жаль, что фамилия этого доброго человека совершенно стерлась из памяти).
Результаты собеседования оказались неутешительны.
Требовались таблетки, а их в тогдашнем разваливающемся Союзе было днем с огнем не сыскать.
Кроме того, именитый дачник настаивал на стационаре, чего практически бездокументный, обретающийся в Ленинграде даже не на птичьих, а на эскимосских правах Отряскин позволить себе не мог.
Мы долго потом сидели на Рощинском озере. Отряскин мрачно молчал и ковырял в носу, потом впервые произнес сакраментальную фразу:
— Пора сваливать!
Не знаю, какие иллюзии зародились в моем друге насчет зарубежного будущего (неужели он всерьез думал, что там мы кому-то нужны со своими гитарками?), но вот что касается лекарств, я не мог с ним не согласиться — в Штатах действительно всегда с этим полегче.
Бегство мистера Мак-Кинли было уже не за горами.
Но тогда приходилось еще как-то жить здесь и хоть чем-то зарабатывать. И отвлечься от мыслей насчет всяких там бесконечных пространств!
Отвлечению посодействовала моя энергичная жена Светлана. Сусанинская средняя школа (шестьдесят километров от Питера по дороге на Вырицу) хорошо помнила ее как физика. Составить протекцию даже такому чудаку, как Отряскин, труда ей не составило.
Решалось еще одно важное дело: закон позволял учителям снимать угол у местных жителей, временно там же прописываясь.
Подобный ход конем был безупречен — местная веселая любительница самогоноварения и прибауток бабушка Ксения, у которой мы со Светланой еще молодоженами ютились в шестиметровой комнатке, тут же пошла на сделку.
Да Отряскин у нее и не жил — мотался в школу из города, а деньги старушке исправно платило государство.
Так «приметив-рок» на время стал педагогом.
Не знаю, о чем он рассказывал местным детишкам, но в том, что с удовольствием после занятий гонял с ними в футбол, — не сомневаюсь.
А экономика «Союза нерушимых» все веселее шла под откос. Горбачев витийствовал, власти на местах добрели. Гласность вовсю распахнула свои крылья и над ободранным Ленинградом, и над Сусанином, и над такими представителями прежде гонимой музыки, как наш главный герой.
Наконец-то в сторону солнечного заката распахнулись — правда, не двери и даже не окна, а еще только форточки.
Доморощенными Гилморами и Дэвисами заинтересовались, скорее, как экзотикой — наше дурачье обрадовалось и повалило покорять пока что еще только Варшаву и Прагу.
«Джунгли», захватив Мягкоступова, укатили в Польшу на рок-фестиваль. А я остался ждать возвращения.
Тамошние дороги Отряскина просто восхитили.
— Дуешь с аэропорта как по маслу — хоть бы одна колдобина! — восхищался он. — Автобан, одно слово!
О самом фестивале особых рассказов я не дождался: понял, что пионеры советского рока стояли табором чуть ли не под самым Краковом (а может, и под Варшавой) и что-то удачно играли. Кажется, даже записались.
Потом была Дания, опять лихорадочные записи в студиях, какой-то то ли датчанин, то ли финн с гармошкой.
И в итоге — сведенные позднее в пластинку «Шесть марокканских ямщиков» несколько композиций: в одной из них Отряскин излил всю свою светлую грусть по поводу кражи у него инструмента.
В Питере возвращенцев не ожидало ничего хорошего: рок и попса еще собирали залы, а вот что касается «серьезной музыки» — наступала полная амба. Отряскин задумывался все чаще и чаще. Перспектив он уже не видел и потихоньку превращался в бродягу космополита: вновь где-то болтался — ездил, кажется, в Берлин.
Депрессия то покидала, то возвращалась; подозреваю, мой друг ей не на шутку нравился. По крайней мере, разводиться они в то время еще не собирались.
Напротив, роман со средней сусанинской школой довольно быстро завершился: педагог-авангардист предпочел свободу.
И продолжал мыкаться по квартирам и коммуналкам, тягая с собой свой рюкзачок.
Однажды он заявился ко мне, мрачный и традиционно бездомный.
— Только не кури! — просили мы с женой, отдавая ключи от собственной купчинской комнаты. — Соседка дыма терпеть не может. А там хоть год обитайся…
Славный гитарист продержался неделю.
— Ну а как тут еще быть с этой свинской жизнью, — жаловался он, собирая вещи. — Такое вокруг творится. Пришел, не выдержал, затянулся пару раз…