Илья Авраменко – Люська-Барселона и другие моменты прекрасной жизни (страница 6)
ПРО ФРЕДА
Посвящается Асе
Жила-была собака возле Палашевского рынка. Бродячая. Звали ее Фред. И была она – ангел. Ангел ведь может воплотиться в кого угодно, даже в лягушку.
И ходила эта собака Фред по старым и грязным московским переулкам и думала. Кому бы ей помочь. Ведь она была ангел.
Вдруг смотрит, идет по Палашевскому рынку старуха. Худая, интеллигентная, с палкой. Подходит к прилавкам, смотрит на продавцов. Можно, говорит, доченька, я у тебя несколько подгнивших морковок возьму? А у тебя – пару картофелин? Берет, и в сумку убирает. А сумочка у нее маленькая такая, театральная.
Подошла собака Фред к старухе и заскулила. Старуха посмотрела на нее, подумала- подумала, и говорит: " Ну что ж, худоба несчастная, пойдем ко мне жить, вместе век коротать. Я тебя хоть от ветра укрою.»
Поманила Фреда и пошла. Стали жить они вместе, в старухиной коммуналке. А соседей тогда не было, они на дачу уехали.
Жили так они себе, жили, старуха с Фредом хлебом делилась и супчиком овощным из морковок с картофелем, а Фред по вечерам у старухи в ногах ложился, и ей было не так одиноко. Хорошо они жили, бедно.
И вот однажды раздается у старухи телефонный звонок. И просят к трубке Эсфирь Соломоновну. Не Фиру, не Фирку, не бабку-жидовку, а Эсфирь Соломоновну. Старуха подумала-подумала, и говорит – это я. Это и в самом деле была она. А в трубке ей говорят – возьмите-ка паспорточек и приходите поскорей в Инюрколлегию, что на Тверской улице, у нас к вам разговорчик один имеется.
Ладно, говорит старуха, приду. А сама удивляется – что это им от бабульки понадобилось? А Фред бегает вокруг и хвостом машет. И язык вывалил.
Пошла старуха в Инюрколлегию, а ей там говорят: «Поздравляем, – говорят, – Эсфирь Соломоновна, ваш братик Изя умер. Желает вам счастья, здоровья и долгих лет жизни».
Посмотрела старуха на бодрячков, подумала-подумала и говорит. Спасибо вам, говорит, на добром слове, только мой братик Изя уже лет пятьдесят пять как умер. Он в концлагере умер, в Майданеке.
«Нет, – говорят ей бодрячки из Инюрколлегии, – там он как раз выжил. А умер он в Америке, полгода назад. Вот что эта …дская Америка с нашими людьми делает!» «Очень приятно», – говорит вежливая старуха Эсфирь Соломоновна. А ей говорят – дело не в этом! Дело в том, что он вам наследство оставил, в пять миллионов. Так что собирайтесь-ка вы в Нью-Йорк, за наследством.
Старуха обрадовалась, и побежала домой собираться.
Собирается она, чашки и ложки укладывает, а Фред вокруг бегает, хвостом машет и язык от радости вывалил. Тут приходят к старухе люди и говорят – в Америку с собаками нельзя. Совсем нельзя. Там своих собак хоть косой коси. То есть все-таки можно, но – за деньги. За дополнительные и за большие. Ваське заплатить, Федьке заплатить, Алексею Макаровичу заплатить, господину Запуцкому заплатить, Аэрофлоту заплатить, Сбербанку заплатить и еще почему-то в прачечной Юльке-приемщице заплатить. Много денег получается. Большая сумма. Посчитала ее старуха, подумала- подумала, на Фреда посмотрела и говорит: " А пошел бы ты на …! Еще за тебя, вонючку бродячую, такие бабки выкладывать!» Села на самолет и в Америку улетела.
А там, в Америке, ее током убило, когда она в троллейбус садилась, чтобы ехать, наследство свое принимать.
А Фред дальше пошел по холодным и грязным московским улицам. Стал снова ходить и искать, кому бы ему помочь. По вечерам он думал о старухе, и ему было жалко, что она не выдержала испытания деньгами, и умерла.
Он даже плакал о ней.
ЛЮСЬКА-БАРСЕЛОНА
Посвящается Аське
ГЛАВА 1
Люську звали Барселона, потому что она была толстая и чернявая, как цыганка, а двигалась легко и танцевала так, что мужики подолгу задерживали на ней взгляд. В ней как будто была какая-то сжатая пружина и еще что-то – очень сильное и живое.
Люська посмотрела на спящего Федора и осторожно встала.
Федор заворочался, засопел и спросил сквозь сон:
– Ты куда?
– Я тут, спи, – прошептала Люська и погладила его по щеке.
Несколько секунд она с нежностью смотрела на Федора, а потом отвернулась и посмотрела в черный квадрат окна. Взгляд ее стал тяжелым и ледяным.
Люська накинула поверх ночнушки черную шаль и вышла из спальни.
Луна выбивалась из-за туч, и на кухне было полутемно.
Люська достала пятилитровую жестяную банку с мукой и поставила ее в раковину.
Засунула в муку руку и вытащила ее уже вместе с тяжелым свертком.
В свертке был револьвер.
Люська убрала банку обратно, смыла муку и, как была босиком, вышла из дома на улицу.
Она быстро ехала на велике по пустой улице.
Седло поскрипывало под ее весом, ночная рубашка задралась и едва прикрывала бедра.
В магазине, где она работала продавщицей, горел дежурный свет
Соседские собаки знали ее и не лаяли.
У дома на краю деревни стоял красивый автомобиль.
Люська прислонила велик к машине, погладила оскаленного зверя на капоте, толкнула калитку и встала за кустом сирени.
Стоять босой было зябко, она переминалась, поднимала ноги и двигала пальцами.
Светало, когда дверь наконец открылась.
На крыльцо вывалился полусонный мужчина.
Он был отлично сложен – бычья шея, кубики на животе, все такое.
Люська посмотрела, как он, не открывая глаз, ссыт, и выстрелила ему в переносицу.
Она поставила последнюю порцию испеченных оладьев на стол и тоже села.
Федор механически макал оладьи в сметану и механически жевал.
– Сука… – задумчиво сказал он. – Теперь все скажут, это я его завалил.
– Почему это? – спросила Люська и тоже взяла оладью.
– Барселона, ты чо? все ж знают, что он меня приехал грохнуть. Кому ж еще тогда это было выгодно?
– А-а, – сказала Люська. – Ну да. В самом деле.