Илона Партас – Где ты спишь теперь? (страница 7)

Внутри меня что-то рухнуло. Глухо. Тяжело. Без крика. Как будто целый этаж сорвался под ногами, и я летел вниз – но без звука, без воздуха.

Я стоял, вцепившись в телефон так крепко, будто это была единственная ниточка, удерживающая меня в реальности. Замерев. Почти не дыша.

Нет.

Нет.

Не может быть.

Он не может быть в коме. Кровоизлияние в мозг? Как? Он же абсолютно здоров. Он ребёнок.

Так не бывает. Так не должно быть.

Мимо прошла группа хохочущих девчонок – весёлые, молодые, лёгкие, будто лето само шло вместе с ними. Их смех резанул по ушам – не просто звук, а издевательство.

Мне казалось невозможным, что в мире, где мой семилетний сын лежит в коме, кто-то способен смеяться. Что в эту самую секунду, на том же куске земли, кто-то испытывает радость и беззаботность.

Меня потрясала сама возможность: что этот мир продолжает стоять, дышать, вращаться, когда внутри меня всё рушится.

Я стоял, глядя в спины этим смеющимся силуэтам, и не понимал, как может существовать воздух, свет и звук, если его вдруг может не быть.

5. Он спит

Дорога прошла как в тумане. Я почти ничего не помнил – только отдельные детали, отрывки, как сквозь мутное стекло. Лица – не лица, а размазанные силуэты. Объявления в аэропорту звучали так, будто их произносили сквозь подушку. Мир отдалился от меня на шаг – ровно на тот, с которого уже не дотянуться.

Мне не хотелось ни пить, ни есть, но я зачем-то взял этот сэндвич в самолёте и принялся жевать – механически, без вкуса, без желания. Каждый укус давался с трудом: я заставлял себя проглотить хотя бы кусок, будто надеялся, что это удержит хоть какую-то нормальность, вернёт привычное течение жизни. Но моё тело этой нормальности уже не ощущало.

Как будто я ел дерево. Ткань. Пенопласт.

Я продолжал жевать не потому, что хотел, а потому что это был единственный обряд обычной жизни, который я ещё мог исполнить. Как будто, пока я ем – всё ещё возможно вернуться. Хотя внутри меня уже ничего привычного не осталось.

Всё, что раньше работало автоматически – глотать, дышать, даже думать, – вдруг стало мучительно тяжёлым. Мысли сделались вязкими и неповоротливыми, настолько густыми, что я впервые в жизни физически ощутил: они не помещаются в голове. Череп будто распирало изнутри. Напряжение росло, пульсировало.

Я не думал – я гудел. Как старый трансформатор. Без смысла. Без конца.

Мне хотелось вытащить собственный мозг из головы, опустить его в холодную воду, тщательно прополоскать – чтобы туман рассеялся и вернулась способность ясно мыслить, видеть мир таким, каким он должен быть.

Не покидало чувство, что я – не я. Будто моё тело стало неудобным, чужим, как костюм, сшитый на другого человека. Всё казалось неправильным: наклон кресла, плотность воздуха, свет ламп, температура кожи. Мир вокруг выглядел невыносимой ошибкой – случайным местом, куда меня забросило по нелепому недоразумению. Он как будто разъехался по швам, а я двигался в нём на автопилоте, как будто мои движения выполнял кто-то другой – просто чтобы я не распался прямо в кресле.

Я сидел в искривлённой версии реальности, где всё чуть-чуть не совпадает – и именно поэтому невыносимо.

Хотелось закрыть глаза и уснуть – уснуть и перестать думать. Но тело, предательски напряжённое, отказывалось отключаться.

Меня тошнило. Не от еды – от комка нервов, разрастающегося в груди: он давил на лёгкие, на желудок, сдавливал горло. Воздух стал густым, почти плотным, словно влажный горячий пар. Каждый звук – голос, шорох, щёлканье ремня – причинял почти физическую боль, ударяя в виски и усиливая тошноту.

Я чувствовал, как слюна становится густой и сладковатой – как перед рвотой. Глотал чаще, чем дышал.

Сидеть на одном месте было мучительно. Тело не могло примириться с бездействием; сознание бунтовало, требуя движения. Как будто вся моя нервная система разом вскочила, а тело осталось сидеть.

После приземления я буквально выбежал из самолёта, расталкивая людей, слыша недовольное ворчание в спину и не обращая на него ни малейшего внимания. Мне было плевать. Мне нужно было двигаться – бежать, спешить, торопиться, как будто я всё ещё мог что-то изменить.

Как будто скорость тела могла перегнать происходящее. Как будто у меня ещё оставался шанс успеть.

Больница встретила нас тишиной, в которой слышались только шаги. Даже не звук – эхо. Эхо чужих историй, чужих трагедий, чужой боли. Здесь не спасают – здесь констатируют. Место, где уже всё случилось.

Серые стены, зелёные кресла, стекло регистратуры. Всё было безликим и стерильным, и в этой безупречной чистоте не было утешения – только холодное, почти механическое равнодушие. Здание не для жизни, а для того, чтобы продлить её, насколько возможно.

Я сидел на пластиковом стуле, уже не чувствуя ни спины, ни ног. Жена рядом. Она молчала. Не плакала, не говорила, не вздыхала – только крепко сжимала мою руку, так сильно, будто боялась: стоит отпустить – и меня уже не будет. Или её самой.

Я не сопротивлялся. Мне было нужно это касание. Её рука была единственной связью с реальностью – единственной опорой в тот момент, когда всё остальное будто растворилось и перестало существовать.

Дверь распахнулась. Вышел врач – молодой, даже слишком молодой для белого халата. Аккуратное, ровное лицо. Спокойные глаза человека, видевшего слишком многое. И за это спокойствие я тут же его возненавидел.

Он говорил ровно, чётко, без эмоций – как будто зачитывал карту:

– У него артериовенозная мальформация. Врождённая патология сосудов головного мозга. Один из сосудов разорвался. Кровоизлияние – массивное. Состояние удалось стабилизировать. Сейчас он в медикаментозной коме, под постоянным контролем. Давление выровняли, угрозу внутреннего отёка пока сдерживаем.

Я слушал и кивал, словно понимал. Словно эти слова имели для меня смысл. Но внутри всё отказывалось принимать услышанное.

– Это что-то вроде… аневризмы? – глухо спросил я, хватаясь за единственное знакомое слово.

– Похожий принцип, – кивнул врач. – Но это не опухоль. Это изначально неправильная структура сосудов. Ошибка в архитектуре мозга.

Он говорил как инженер. А я слышал как отец.

– Что это значит? – выдохнул я. – Он же… он всегда был здоров. Никогда ни на что не жаловался. Как такое вообще возможно?

Врач на мгновение замолчал. Посмотрел прямо в глаза – взгляд человека, для которого это факты, рутина, обычный день.

– Такое бывает. Это врождённое. Иногда мальформация никак не проявляется всю жизнь. Иногда разрывается в детстве или подростковом возрасте. Без симптомов, без предупреждений. Просто… в один момент.

«Просто в один момент». Слова застряли в голове и звенели, как натянутая струна. Просто щелчок – и всё. Без предупреждения. Без шансов подготовиться.

Я стоял оглушённый. Мозг судорожно пытался собрать картинку назад: Тоскана, лимоны, вино на террасе, звонок телефона – и теперь вот это. Как такое могло произойти? Почему именно с ним? За что?

Ответа не было. Только стены. Только тишина. Только врач – и пустота.

– Иногда такое просто случается. Без причин. Бывает.

«Бывает» – от этого слова захотелось закричать. Нет. Не бывает. Бывает с кем-то другим. Не с моим ребёнком. Не со мной.

Я почувствовал, что начинаю задыхаться, и только её рука, сжимающая мою, вернула меня обратно. Я чувствовал, как её ногти невольно впиваются в кожу. Я судорожно сжал её пальцы в ответ. Слов не осталось. Только паника, прижатая глубоко в груди, будто она навсегда стала частью меня.

– Когда он очнётся? – вырвалось у меня. Слишком резко. Почти с вызовом. Как будто я требовал не объяснений, а сроков.

Врач молчал. На долю секунды его лицо дрогнуло – едва уловимо, но я почувствовал это. Он сделал вдох – короткий, как у человека, который не хочет говорить, но вынужден.

– Прогноз… осторожный, – произнёс он наконец, подбирая слова. – Такие состояния сложно предсказать. Каждый случай уникален. Мы делаем всё возможное. Сейчас главное – стабилизация.

– Осторожный? – переспросил я почти шёпотом. – Это как? Он очнётся или нет?

– Мы не можем сказать точно, – врач смотрел прямо, твёрдо. – Всё зависит от множества факторов: от реакции организма, от глубины повреждения, от того, выдержит ли тело. Это не математика. Не линейный процесс.

– А мне нужна математика! – вырвалось у меня. – Мне нужно знать шансы. Мне нужно знать, что делать.

Врач выдержал паузу.

– Сейчас – только ждать.

– Ждать чего? Чуда? Или смерти?

Я не хотел говорить это вслух. Но оно само прорвалось.

Он посмотрел на меня – и, к своему ужасу, я увидел в его глазах сочувствие. Настоящее. И бессилие.

– Вы не знаете? – спросил я глухо.

Он ничего не ответил. Только кивнул. Почти извиняясь. Почти признавая: даже в белом халате и с кучей знаний он так же беспомощен, как и я.

– Я могу его увидеть? – тихо спросил я. – Пожалуйста.

– Сейчас не время, мы…

– Пожалуйста! – резко оборвал я. – Мне нужно знать, что он ещё здесь. Хоть одним глазом. Хоть на секунду.

Врач замолчал и посмотрел на меня внимательнее, будто впервые увидел: не человека, а оголённый нерв.

Он коротко кивнул: