Илона Берент – Цыган под половицей, или Всё началось с крысы (страница 3)
Сама коммуналка была ещё тем Франкенштейном. Во-первых, тесный маленький дворик со стеночками из ракушника на средине ухаба. Во дворике – сарайчиков пять, а может и семь. Всё-таки, семь. Только эти два – вовсе не сарайчики. Это уборные. Как на даче, в деревне, или пионерлагере. Сбив носок любимого кожаного сапога, Валюша чуть не развесила собственные кудри на суровой железной проволоке. Это для белья. Но почему так низко? Почтовые ящики. Все открытые, жалкие, ржавые. Хотя нет, скорее, насмешливые. Будто языки показывают. Так, запах кошек. Точно кошек. Кошачьи метки. Кошачья шерсть. Кошачье мурчание. Прямо под ногами. Бросились сразу трое, откормленные и наглые, трёхцветные такие, с длинными усищами. Опять чуть не запнулась. Что б их, хвостатые! Снова запнулась, прям по больной мозоли. Осторожней, Валентина Петровна, так и хорошую обувь загубить недалеко! Что захрустело у вас под сапогом? Пластмассовые пистоны? Голова куклы Барби? А, так в доме живут дети! Игрушки разбросаны. Мячики, мишки, пластиковые формочки. Ну что ж, Валентина Петровна, будет весело, вы ведь любите цветы? А дети – это цветы жизни. Что дальше? Почему всё вокруг белым бело? Голова в наволочку нырнула? Эй, не чудите, а то чуть Кондрата не выронили из рук! Лестница – деревянная, да крепкая. Вроде крепкая. Ступили наверх? Уже хорошо! Снова кот. Да уйди же ты, комок сострадания! Подымайтесь на второй этаж, голубушка. Снова леска, да что же это такое! Как, опять бельё? Нет, таранка! Застеклённая терраса, дверь. Открываем, идём. Нет-нет, вытереть ноги, а потом идти. Что, от коврика сапоги запачкались? Ничего, ототрёте потом. И сапоги, и коврик, и саму палубу. Так, кухня значит. Общая, естественно. С видом значит, и не важно куда. Чайник в горошек на раскалённой спирали хрипит. Запах какой-то странный, сушёный укроп что ли… Голова чья-то, седая как снег, кто-то склонился над ведром с картошкой. И… «Здравствуйте, так это вы покойницы Ольги Агафоновны сродница? А давайте знакомиться!».
Первый день прошёл хорошо. Валька до сих пор его помнит. Встретила её на той самой палубе Антонина Самуиловна Погорельцева. Или просто – тётя Тося. Местное сарафанное радио в галошах. Блондинистая, сзади куцый хвостик. На лет пять старше Вальки, но шустрая, ух! Худенькая, маленькая. Улыбается. Эх, маленькая собачка, и в старости щенок. Резвая, любопытная, сразу за стол на чай с печенюшками усадила. И всё возится с бельём. И с готовкой. И с котами. Всё успевает. Таранка, кстати, её была. Пообещала Валюше показать рыбные места за пирсами и даже вместе организоваться на рыбалку.
Вечер прошёл на общей кухне с видом на двор, грозные церковные купола и отчасти на горящие окна гостиницы. Милое чаепитие за столом. Чашечки с синими каёмочками, кружки с нарисованными персиками и яблоками, гранённые стаканы. Мука на столе. Фарш в пластиковом ведёрке из-под майонеза. Никак к пельменям?
Стены старые – уже хорошо, летом не будет жарко, а зимой будут держать тепло. Узкий коридор. Опять споткнулась. Велик детский. И самокат. И беговел. И ещё один велик. Не многовато ли будет? Наверное, семья многодетная… Чей-то старый ксерокс. Сломанный, наверное. Боже, что это? Чуть не свалилась. Шины. Видимо, кто-то свою жестянку к зиме переобувал. Но почему здесь? Не пройти, не проехать! Опять палец забила – и опять по мозоли. Кому в голову пришло натаскать камней в коридор? Наверное, дети. Ну и булыжники! Доска гладильная, но от чего не сложена? Опять только боком идти. Какой тусклый свет, как по глазам даёт. Ещё и мигает. Обои отошли слегка, ничего, можно подклеить. А можно и календарик красивый повесить. Или лучше со своим уставом не лезть? Ага, вот и комната 27. Она самая. Что Валюша, затхло и сыро? С ног не сбивает? Ан-нет, побежала сразу к окну – видно, видно! Море… Ах, как оно переливается, что перламутр! Даже отсюда видно. И провода не мешают. Вдалеке оно, плещется, волнуется, и маяк красным глазом мигает. А как вода окрашивается под цвет вечернего неба… Ой, чуть подсвечник с подоконника не сбила. Старинный такой, медный что ли. И книга. Но вместо Библии у Ольги Агафоновны – «Война и мир» Толстого. Занятно. Кровать простая. Прикроватная тумбочка. Перекошенный шкаф. Картина старая, в раме такой солидной. Но почему берёзы, а не морской берег? Так. Нужно и к ужину готовиться. Руки хотя бы помыть. И своим отзвониться, Боже, двадцать пять пропущенных! А ведь обещала, что с поезда сразу даст знать! Быстро щёлкнула фото с окна, и кратко настрочила: «Доехала. Устала. Хочу есть. Позвоню позже. МОРЕ ВИДНО. Фото прилагаю».
Рукомойник висел во дворе, но туда дорогу Валька снова не осилила бы. В коридоре тоже висел какой-то краник, покрытый конденсатом. Запах хозяйственного мыла… Да, такой брусок большой на краю умывальника лежит. А рядом, обмылочек белый, так нежно пахнет, ландышами. Ах, Валькины любимые цветы! Полотенца висят, и вафельное, и махровое, и почти все, как в солидоле вымазанные. Шахтёры живут? Или просто неряхи? А где же, пардон, уборная?
Опять пошла на разведку. В конце коридора дверь. Догадалась: на двери гипсовая лепнина – смущённая девочка на горшочке. Прямо как в детстве. Ну Валька и стала ручку дёргать, сразу то и не поймёшь, есть кто или нет.
«Хамлюга! Антоныч, прекратите ломиться, занято! И уберите свои покрышки из-под моей двери!» – слегка охрипший, но очень злой голос раздался из-за двери.
Валька, конечно, не Антоныч. Но как-то знакомиться через дверь уборной не очень хорошо. Ушла молча. Смущённая и недовольная. И стала ходить кругами по террасе, пока Тося картошку жарила. Уже и к столу скоро, а там всё «занято». Засмеялась, Тося, поняла, что тревожит новую постоялицу.
– Там Шубин, Валечка. Кстати, его комната – следующая за твоей. Писатель он, и не любит, чтобы его тревожили. Открою секрет: почему-то именно в уборной его вдохновение постигает. Даже как-то раз слышала, как он прямо там диктовал что-то и на машине печатной стучал. Можешь себе такое представить?
– А он не может это самое вдохновение в другом месте черпать? – нахмурилась Валя.
– Не может. Только там у него возможна умственная нагрузка.
– Уборная отведена для разгрузки, пускай даже и не умственной. И долго он так просидеть может?
– Да по-разному, Валюша. Бывает и до утра так просиживает.
– До утра?!
– Ладно уж, не горячись! Оставь его в покое. Моя дверь вторая слева, прямо вначале коридора. Поняла? Не первая, вторая. А то к Докучайкину войдёшь. А он ещё хуже, чем Шубин. У меня там свои условия отведены. Сын как ремонт делал, так и тайком провёл. Только смотри: проговоришься кому из соседей, обижусь так, что больше ничего не скажу!
– Как партизан! Никому и полслова! – перекрестилась Валька и помчалась в комнату Тоси.
– Ты давай иди, а мне нужно поторопиться. А то скоро Наденька наша придёт со своими кукусиками зубастыми. Даже маковой крошки не останется! – крикнула вслед Антонина.
Тогда Валька не придала этому значения. Не до того ей было.
Вбежав в первую дверь слева, Валя растерялась: вокруг свежий ремонт, виниловые обои. Зеркальный шкаф-купе. Наверху пару старых чемоданов и жестяные коробки из-под печенья. Телевизор горит – маленький, но плоский. Обогреватель в розетке включённый воздух гоняет. Кровать, постель разобранная. Стол на колёсиках, кипа газет и журналов, сверху семечки насыпаны. Вроде, по-современному сын всё сделал. Неплохо так для коммуналки. Одно только не вписывалось: ещё один шкаф. Старый и перекошенный. Прямо как у Вальки. Насущный вопрос остался открытым: где же удобства? Благо Тоська вовремя подоспела…
Тося смеялась до кашля, и открыв перекошенный шкаф, явила миру фаянсовый трон. Эдакая маскировка незаконной перепланировки. У кого в шкафах скелеты, а у кого… нечто личное и очень полезное. Даже с подсветкой – шкафу светильник есть, такой, на батарейках, пришлёпанный изолентой. Прямо люкс!
В тот же вечер Валюша узнала, кому принадлежали игрушки. Мамочка с соседней комнаты и есть та самая Надюшка. И детей у неё всего двое. Молодая, шустрая такая, работает продавцом в кулинарии. То ли в разводе, то ли и замужем не была. Дети – пятилетка Саша и трёхлетка Глаша. Комнатушку получила также, как и Валя, по наследству. Жизнь у неё почти по расписанию: с работы сразу в садик, потом на Голгофу, домой. И так почти каждый день. Знакомство началось с детского смеха и дружного «здрасьте». Попили чаю, любезно побеседовали. И выяснила ещё, кто любитель марать полотенца. Тот самый Антоныч – Михаил Антонович Четвергов. Ремонтник троллейбусного парка. Буркнул что-то и прошёл мимо. Неприятный тип. Небритый и грубый.
Тося предлагала ещё на пельмени задержаться, даже мастер класс показала. Оказывается, сначала нужно лаврушку кидать, чтоб вода лавровая получилась, и только потом пельмени. Лаврушка сушёная на нитки нанизанная как раз пылилась на углу форточки. Но Валька так устала, что ноги уже не держали. Да и поглядев, как Тонечка то пельмень лепит, то котиков гладит, подумала, что и есть-то уже не хочется. В смысле, после доброй порции жареной картошки. Да и завалилась спать. Даже и не заметила, что спала на камнях. Утром только это поняла. Тело ломит, сводит, словно лошадь по камням волочила. Просто Ольга Агафоновна для здоровья спины подкладывала под и без того жёсткий матрас камни с морского берега.