Ильгиз Фахрутдинов – Исковая давность (страница 1)
Ильгиз Фахрутдинов
Исковая давность
ИСКОВАЯ ДАВНОСТЬ
Пол Маллон
Сцена 1. Ночь признания
Дежурная часть районного ОВД жила своей обычной ночной жизнью — гудела лампа дневного света под потолком, пахло хлоркой, старыми обоями и немного — подгоревшей проводкой. За стеклянной перегородкой, положив голову на скрёщенные руки, дремал старший лейтенант Филатов. Дежурство катилось к утру, и самое страшное, что могло случиться, — вызов на семейный скандал в частном секторе — пока обходило район стороной.
Грохот входной двери заставил его вздрогнуть.
В дверном проёме, цепляясь за ручку, стоял молодой парень. Кожаная куртка, дорогая, явно не на местном рынке купленная, была залита чем-то тёмным, в разводах, а на рукаве желтело пятно, которое Филатов сразу опознал — рвота. Парень пошатнулся, сделал два шага к окошку дежурного и рухнул грудью на стойку, ударив ладонями по стеклу — не требовательно, а как-то по-детски, растопыренно.
— Я золотого... — выдохнул он перегаром, от которого у Филатова защипало в глазах. — Завалил. В мастерской. Он... не дышит там.
Филатов пригляделся. Узнал. Сын Сепаратова-старшего. Местный барчук, которого в районе не любили, но терпели — за папин счёт. Год назад он разбил отцовскую новенькую «девятку» по пьяни и рыдал на месте ДТП, пока отец не приехал и не «решил вопрос» с гаишниками. С тех пор водить ему не давали, но кожаную куртку он носил всё равно.
— Закройте меня, суки! — Сепаратов-младший вдруг перешёл на крик, но крик был странный — высокий, с подвизгиванием, какой бывает у людей, не привыкших к тому, что им могут отказать. — Закройте скорее!
Он снова ударил ладонью — и пьяно заплакал. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с каплями чужой крови, застывшими на подбородке. Было видно, что он не в ужасе от содеянного — он в истерике от того, что его сейчас накажут. Как ребёнок, который разбил хрустальную вазу и бежит прятаться за мамин фартук.
Филатов вздохнул, отодвинул засов и вышел из-за перегородки. Взял парня за плечо — тот сразу обмяк, привалился к нему, цепляясь пальцами за форменный китель.
— В КПЗ его, — бросил Филатов подоспевшему помдежу. — И воды ему принеси. Трезветь будет.
Сцена 2. Разговор в КПЗ
В камере пахло сыростью и махоркой — днём здесь сидели двое алкашей, подобранных у автостанции. Сепаратов сидел на железной лавке, обхватив голову руками, и раскачивался взад-вперёд. Филатов, вопреки регламенту, вошёл в камеру и присел рядом — в районной милиции всё было по-домашнему, и никакой инструкцией не запретишь человеческий разговор.
— Рассказывай, — сказал он устало.
Сепаратов говорил долго, сбивчиво, перескакивая с пятого на десятое. Филатов слушал, изредка кивая. Картина складывалась простая и тошнотворная.
Всё началось с золотой цепочки, которую этот барчук подарил любовнице — продавщице из отцовского ларька. Цепочка порвалась, любовница закатила скандал, и Сепаратов-младший пришёл к ювелиру-одиночке по прозвищу Золотой и как ни странно – фамилии Золотов. Тот держал крохотную мастерскую в цокольном этаже хрущёвки — чинил серьги, кольца, цепочки, жил тихо, никого не трогал. Сепаратов пришёл уже пьяный, цепочку бросил на прилавок и вместо денег предложил «порешать вопрос» — мол, отец продлит Золотому разрешение на ларек.
— А он мне... — Сепаратов всхлипнул, — он мне говорит: «Ты, барчик, живёшь за папин счёт. Денег принесёшь — тогда и поговорим». При всех! При ученике его!
— Там кто-то был? — быстро спросил Филатов.
— Ученик... к двери стоял, я не видел кто. Высокий, в очках... Золотой его отпустил, велел завтра прийти. И до этого при нём меня так... так...
— И что ты сделал?
Сепаратов замолчал. Потом сглотнул и сказал тихо:
— Статуэтка там стояла. Чугунная. Конь. Я её схватил и... — он замолчал и закрыл лицо руками. — Я не хотел никого убивать. Я только хотел, чтобы он перестал меня воспитывать.
Филатов долго смотрел на него. Потом встал и вышел. У двери обернулся и спросил нейтральным голосом — просто чтобы услышать ответ:
— Ты хоть понимаешь, что жизнь отнял?
Сепаратов-младший поднял на него мокрые глаза. В них не было понимания. Была обида.
— А он понимал, когда меня при ученике позорил?
Филатов захлопнул дверь камеры. В этот момент он ещё не знал, что через три часа в дежурку войдёт Сепаратов-старший и всё изменится. Что Золотого, мёртвого, предадут во второй раз — на бумаге. Что правда будет стоить копейки, а ложь — два продуктовых павильона, скупку металлолома и маслодельный цех, принадлежащих Сепаратовым.
Сцена 3. Утренний визит
Сепаратов-старший появился в дежурной части в семь утра. Влажный после дождя воздух ворвался вместе с ним, и Филатов, вдохнув этот запах, сразу почувствовал, как кончилась его спокойная жизнь. Старший был характерный мужик — крупный, клетчатая куртка, вечно в зубах семечки, а во рту — полунамёки-полуугрозы. Он был из тех районных королей, что не хватают звёзд с неба, но своё держат мёртвой хваткой.
Он не кинулся к камере, не потребовал сына. Он спокойно сел напротив Филатова и начал разговор — вежливо, доверительно, как старые друзья. Но Филатов слышал, как под этой вежливостью скрежещет металл.
— Филатыч, — сказал Сепаратов-старший, и от его голоса Филатову стало холодно, хотя тот говорил почти ласково. — Мальчик молодой, дурной, пьяный. Сам понимаешь. Что там случилось — тёмное дело. Золотой, может, и сам упал. Может, сердечный приступ у него случился. А может, — и он посмотрел Филатову прямо в глаза, — и не было ничего. Ты меня понял?
Филатов молчал.
— У тебя мать болеет, — продолжал Сепаратов-старший, и Филатов дёрнулся. — Ипотека. Зарплата — кот наплакал. А у меня — два ларька, маслодельный цех, связи есть в прокуратуре. Давай сделаем по-умному: мальчик был не при делах. Пьяный, ничего не помнит. Золотого нашли прохожие, вызвали скорую. Несчастный случай. Бытовуха. Понял?
Он смотрел на Филатова не моргая. И Филатов, который всю ночь мечтал, чтобы правда восторжествовала, вдруг увидел себя со стороны: тридцать восемь лет, уставший, с больной матерью и долгами, против системы, в которой такие, как Сепаратов, решают всё.
— Я сменю показания, — сказал он глухо.
— Вот и молодец, — Сепаратов-старший поднялся и дружески хлопнул его по плечу. — А мать твою я в областную больницу устрою. У меня там человечек есть. Маслом ему заплачу, он масло уважает.
Когда он вышел, Филатов ещё долго сидел, глядя на телефонный аппарат. Можно было позвонить в прокуратуру, в областное управление, поднять шум. Но он знал, что к вечеру дело уже перепишут — что с его участием, что без. Он выбрал первое. И впервые за долгие годы почувствовал, как внутри души что-то сломалось — тихо, без хруста. Будто перегорела лампочка.
Сцена 4. Освобождение
К полудню бумаги были готовы. Филатов собственноручно переписал протокол: теперь выходило, что Сепаратов-младший был пьян и спал дома, а Золотого нашли случайные прохожие, которые скрылись, не дождавшись милиции. Дело — несчастный случай. От удара головой о прилавок. Не повезло человеку.
Когда Сепаратов-младший вышел из камеры, он выглядел так, будто ночной пьяный спектакль был лишь досадным недоразумением. Следы вчерашней истерики исчезли с его лица, сменившись брезгливой гримасой. Он посмотрел на отца, который ждал его у чёрной «Волги», и вместо благодарности сказал:
— Ты чего так долго? Я всю ночь в этой вонючей камере просидел. Кожанку клопы ментовские испортили.
Сепаратов-старший ничего не ответил. Просто сел за руль, дождался, пока сын залезет на пассажирское сиденье, и завёл двигатель. В машине сильно пахло семечками.
Филатов стоял на крыльце и смотрел, как «Волга» выезжает с территории ОВД. Сырой ветер трепал его форменный сизый китель. В кармане лежал конверт с деньгами — Сепаратов-старший сунул его как бы невзначай при прощании. Филатов не считал, но знал: там примерно столько, сколько нужно на операцию матери. Он не выбросил конверт. Он положил его в карман. И с этого момента его жизнь тоже пошла под откос — медленно, с отсрочкой на семнадцать лет.
Сцена 1. Бегство (осень 1998)
Сепаратов-младший уезжал из районного центра на рассвете. На заднем сиденье отцовской «девяностодевятки» лежали две сумки — одна с вещами, другая с деньгами. Отец сидел за рулём, не говорил ни слова, только лузгал семечки и сплёвывал шелуху в приоткрытое окно. Сын смотрел в сторону, на проплывающие мимо серые двухэтажки, и думал о том, какая же всё-таки дыра этот райцентришко.
Уже были проданы ларьки. Уже ушёл с молотка маслодельный цех — за бесценок, лишь бы заткнуть рты прокурорам, следователям и ещё каким-то людям, которые вдруг проявили неожиданный интерес к делу Золотого. Сепаратов-старший всё сделал молча, без жалоб — как человек, привыкший терять и начинать заново. Но теперь в его молчании появилась новая нота — брезгливая усталость. Он смотрел на сына и не узнавал в нём ни своей хватки, ни своего ума, ни даже своей внешности. Парень вышел в мать — жидкий, нервный, с вечно бегающими глазами.
— Документы новые, — сказал отец, когда они остановились у вокзала в соседней области. — Фамилия другая. Билет на поезд до Петропавловска. Дальше сам. Деньги будешь получать раз в два месяца. Сниму квартиру, адрес пришлю. И запомни: никаких звонков, никаких писем, никаких знакомств из прошлого. Ты — другой человек.