Ильдус Закиров – Билет на проходящий (страница 5)

И вот стадо выплеснулось из лесочка. Впереди черно-белыми клубками катились овцы. За ними беспорядочно брели коровы, стосковавшиеся по хлеву и ласковым окрикам хозяек. Стадо на минуту скрылось в логу, потом разноцветными валами накатило на пригорок, с ходу растекаясь по нему. Раздался оглушительный, как выстрел, удар кнута. Животные испуганно сбились в кучу, пропуская вперед пастуха. И уже шли за ним на почтительном расстояний, то и дело озираясь на извивающийся в майской траве длинный кнут со жгучей хлопушкой из черного конского волоса.

Пастух Никодим поднимался на пригорок со стороны лога, заложив за спину руки, важный и торжественный. На голове его золотилась сдвинутая набекрень соломенная шляпа, на запястье левой руки сверкали часы. Пастух нарочно отогнул рукав пиджака, чтобы встречные заметили блестящий ободок. И сам пиджак, ладно сидевший на его не по-стариковски крепких плечах, был чисто отстиран. И коричневые брюки, заправленные в белые шерстяные носки, хоть и мятые, смотрелись. Ноги у Никодима за день отяжелели, желтые сандалетки скользили по гладкой, как шелк, траве. Но пастух старался держаться прямо и молодцевато. Впалые щеки его были чисто выбриты, и он поминутно поглаживал их ладонью.

«Ишь, вырядился, будто на именины идет», — усмехнулась Анна Анисимовна.

Поравнявшись с ней, Ануфриев приподнял шляпу и весело поздоровался:

— Многие лета тебе, Анисимовна! Как живется-можется? Какие вести шлет Степан из столицы?

— Вести добрые. Обещается скоро в гости приехать.

— Так-так… Давно уж он не был в Марьяновке. Отчего в прошлые лета не приезжал?

— Некогда ему было. Одно лето писал: мама, посылают нас, институтских, в Казахстан хлеб убирать. В другой раз в каникулы чё-то далеконько они строили. А прошлым летом опосля института на работу устраивался, опять домой не мог никак вырваться. Теперича уж все ладно у его, написал недавно, мол, мама, шибко соскучился по Марьяновке…

— Как не соскучиться, — поддакнул пастух. — Тут вырос, босиком по этим вот травкам бегал, водой нашей Селиванки умывался. Родное тянет любого, даже из самой Москвы-матушки. Поскорее бы уж приехал Степан, больно охота на него поглядеть.

Никодим сдвинул на затылок соломенную шляпу, отчего стал моложе, и с хитроватой улыбкой опять подбавил огня:

— Доброго молодца ты вырастила. Вон куда — аж до самой столицы пробился своим умом. Из всей Марьяновки, кажись, он там один-единственный. А ежели еще учесть его докторскую специальность, то тебе, Анисимовна, вовсе царицей надобно ходить по тутошним дорожкам да улочкам.

Анна Анисимовна, конечно же, догадывалась, куда гнет Никодим льстивыми речами. Всякий раз, встретив ее у ворот, пастух принимается усиленно расхваливать Степана и житейский опыт самой хозяйки, явно рассчитывая на радушие и гостеприимство. И Анна Анисимовна не может сердиться на него. Приятно ей слушать рассуждения Ануфриева насчет Степановых удач. Так приятно, что не может удержаться, расплывается в улыбке. И на этот раз она нарочно тянула с угощением, ждала расспросов о сыне.

А Никодиму уже не терпелось. Поблекшими, но еще зоркими глазами понукал хозяйку во двор, где, как он догадывался, застоялась в ковше янтарная медовуха. И озирался одновременно с беспокойством: коровы быстро обтекали его, устремляясь с пригорка в Марьяновку. А пастуху очень уж хотелось войти в деревню не в хвосте, а в голове стада, чтобы и другие бабы про себя отметили его усердие и тоже угостили бы.

— Так-так… Значится, живем-можем? — приговаривал Никодим, крутя жилистой шеей и подмигивая Анне Анисимовне.

И когда она наконец вынесла приготовленное угощение, пастух обеими руками ухватился за наполненный до краев ковш, не ожидая приглашения. Только и сказал: «Ну, будем здоровы» — и прирос губами к металлическому ободку. Цедил он медовуху с шумом, в горле его булькало, и выпуклый, как грецкий орех, кадык прыгал аж под самый подбородок.

— Скажу тебе, Анисимовна, — заговорил пастух оживленно, передавая пустой ковш хозяйке и хрустя соленым огурцом, — умеешь ты жить. Сына выучила, хозяйство большое одна на плечах тащишь, в колхозе робить успеваешь, и скотина у тебя послушная.

— Послушная, баешь? — рассердилась неожиданно Анна Анисимовна.

Она схватила за кривые, как ухват, рога подошедшую к воротам черно-белую дородную корову и гневно спросила растерявшегося Никодима, показывая на след кнута, пролегшего вдоль бочкастого живота Милки:

— Чё бьешь-то, коли она послушная? Може, из-за твоей дурости она сёдня целый литр молока сбросила! Уж сколько за скотиной ходишь, а ласки к ней у тебя ни грамма нету.

— Да ить их много. Не углядел я, Анисимовна, твою коровку, — кротко оправдывался захмелевший Никодим.

Желая, видно, смягчить хозяйку, пастух начал осторожно приглаживать на боку коровы шерсть, взлохматившуюся от ожога кнута. И тут же принялся жаловаться на свою судьбину:

— Прежде, сама вспомни, к скотине я относился уважительно. Злиться я стал с той поры, как старуху схоронил. Житье-то у меня нонче какое? На лугах днями один-одинешенек, приду в избу — опять никого. Дочки, как замуж повыходили за райцентровских, месяцами глаз не кажут. Орать на всю Марьяновку иной раз охота, так тошно бывает. Чего уж тебе, Анна, калякать, сама, чай, в эдаком положении.

— Жись у меня распрекрасная, Никодим, — гордо вскинула голову Анна Анисимовна. — Степа мой, коли пожелаю, в город к себе заберет. Вот женится он, внуков стану нянчить. А ты обзаведись ишо семьей, коли тоскливо. Вдовушками в Марьяновке хоть огород городи. Авось молоденьку подцепишь. Михалину Воеводину, к примеру.

— Молоденька со мной не удержится, не того я фасона, — самокритично заметил Никодим. — А Михалина — тем пуще. Огонь-баба, головешки одни от меня останутся. Старушка какая бы нашлась, был бы я довольнехонек…

И вдруг глянул на Анну Анисимовну с хмельной бесшабашностью:

— А ты за меня пошла бы, а?

— Чё же не пойти, давно о том мыслю, — насмешливо протянула та. — Вся бы Марьяновка нам позавидовала: невесте — шестьдесят, жениху — под семьдесят. Иди, Никодим, некогда мне с тобой шутки шутить.

Пастух опечаленно вздохнул и, спотыкаясь на кочках, припустил в Марьяновку. Но поздно было догонять стадо: коровы, заполнив улицу, поднимая дорожную пыль, уже растекались по деревне.

Анна Анисимовна пошла во двор, куда вслед за коровой стремительно ворвались овцы, заперла ворота и успокоенно огляделась. Вдоль дальней стены в полумраке светили берестой березовые поленья. А ближе к воротам, почти на середине двора, лежали плашмя готовые к распиловке сосновые бревна-коротышки с надтреснутой сухой корой. Между ними возвышались деревянные козлы, к ним прислонился тяжелый колун с крепкой ручкой метровой длины. Хлев и овечий закуток находились рядом, разделенные тесовой перегородкой со светящимися щелями. Над ними на жердяной площадке громоздилось слегка побуревшее, но еще душистое прошлогоднее сено.

Хозяйка долго стояла посреди просторного двора, радуясь, что он такой ухоженный, что все здесь лежит аккуратно, что в хлеву протяжно мычит корова, а в закутке нетерпеливо шуршат соломенной подстилкой овцы, укладываясь потеснее и поудобнее. Не спеша, со всегдашней обстоятельностью, Анна Анисимовна принялась за вечернюю работу. Занесла овцам несколько навильников сена, сходила на Селиванку за водой, после этого зашла с подойником в хлев.

Когда она, задев лбом живот Милки, села на низкую скамеечку и коснулась пальцами тугих сосков, звякнула металлическая щеколда и послышались легкие шаги.

— Кого ишо там носит? — спросила Герасимова громко, не вставая.

— Это я, тетя Аня.

«Не могла попозже прийти», — неприязненно подумала Анна Анисимовна, узнав голос заведующей школой Анастасии Макаровой.

Настя появилась в полутемном хлеву в розовом шерстяном платье выше округлых колен и в белых туфлях-лодочках на высоком каблуке. Каштановые волосы на ее лбу лежали полукругом почти до самых бровей, а на макушке высились гнездышком. Большие серые глаза смотрели весело, даже с некоторым озорством. Осторожно, боясь запачкать туфли, она ступила на соломенную подстилку, протянула Анне Анисимовне литровую стеклянную банку:

— С Ниной только сейчас со станции пришли, по магазинам там ходили. Всю дорогу пешком тащились, ужас как проголодались.

Анна Анисимовна выслушала ее нехотя, сказала неласково, поправляя на голове застиранный зеленый платок:

— Погоди банку-то совать. Видишь сама — доить только села.

Пальцы ее проворно замелькали под тугим желтым выменем Милки, ударили по дну подойника упругие белые молнийки. Настя следила за дойкой завороженно, прижав стеклянную банку обеими руками к животу.

— Ребята учиться закончили? — справилась Анна Анисимовна, не отрывая пальцев от сосков коровы.

— Закончили. — На щеках у Насти появились ямочки. — Сегодня первый день каникул. Три месяца отдыхать.

— Поедете куда?

— Нина собирается к родителям, в Соликамск. Билет на поезд уже купила. А я еще не решила…

— Отдыхать вам можно. Хозяйства своего, хлопот по дому нет.

Анна Анисимовна замолчала, покосилась на голые Настины коленки. Она каждый раз косилась на эти коленки, когда Макарова прибегала за молоком. А Настя и учительница Нина — обе они жили в одной комнате в здании школы — покупали молоко у Герасимовой с прошлой осени. Соседские отношения дальше этого не шли. Анна Анисимовна учительниц к себе в избу не приглашала, и сама к ним в школу не заходила. Вечерами она неодобрительно наблюдала из своего окна за подругами, когда те, разнаряженные, спускались по тропинке в Марьяновку, в клуб. Короткие, выше колен, юбки и платья были в деревне не внове, носили их здесь с некоторых пор многие девчонки и даже молодые бабы. Но Анне Анисимовне казалось, что кому-кому, а учительницам не к лицу, нехорошо оголяться, бесстыдничать, ребятишек воспитывать им поручили. «Поди, ишо сигареты в сумочках таскают. Много их эдаких теперича развелось, — думала, вспоминая молоденьких курильщиц из кинофильма, который видела в Марьяновском клубе. — Дымят, поди, вовсю в своей комнатке али ночью после танцев по-за углами, когда школьники не видят».