Ильдус Закиров – Билет на проходящий (страница 4)
Еще больше опечалилась Анна Анисимовна после того, как на пригорке, рядом с ее усадьбой, построили здание начальной школы. Высокое, на кирпичном фундаменте, под жестяной крышей, оно снисходительно смотрело широкими, с голубой каемкой окнами на свою кривобокую соседку. Скрытую насмешку примечала Анна Анисимовна и в глазах молоденьких учительниц, и на лицах ребятишек, когда они проходили мимо ее хозяйства.
Мрачная шла она с улицы в избу. Но перешагивала порог, садилась у сундука, доставала со дна его сверток, перевязанный шелковой тесемкой, и лицо ее прояснялось. Она неторопливо перебирала старательно разглаженные кредитки, белые и желтые монеты и вздыхала, довольная.
Сверток набухал и тяжелел. Каждый раз, вернувшись со станции с пустыми бидонами, Анна Анисимовна откладывала рубль с мелочью, а то и трешку. Но, конечно, самый большой доход, как и прежде, она ожидала от огорода. Мысленно прикидывала, сколько грядок займет нынче огурцами, морковью, луком, сколько картошки повезет в следующую весну на базар. «Будет добрый пятистенок! — упрямо думала Анна Анисимовна, туго перевязывая тесемкой сверток со сбережениями. — Не нонче, дак через год».
Теперь она могла спокойно копить деньги для нового дома. Степан уже год, как окончил институт и работал врачом в одном из подмосковных городов. Теперь он сам присылал к праздникам то отрез на платье, то чайную посуду, а еще мандарины, апельсины, груши, чего Анна Анисимовна прежде даже близко не видела.
Сын вышел в люди… С высоко поднятой головой, горделиво поджимая губы, проходила теперь Анна Анисимовна по улицам Марьяновки. Только просторного, со свежим сосновым воздухом пятистенка недоставало ей для полного счастья.
С пригорка Марьяновка просматривается насквозь. Виден каждый дом, каждый огород и палисадник. Пройдет человек по дальней улице — и того можно узнать безошибочно, если не по лицу, то по походке, одежде или иной какой примете.
После долгого утомительного дня деревня готовилась к ужину и отдыху. Из труб дружно курились печные дымы, свидетельствуя о благополучии в семьях. По полевым дорогам катили домой с посевной автомашины и подводы. Расходились по дворам набродившиеся за день гуси и утки. Только пацаны в закатанных до колен штанишках, нагнувшись с удочками над самой водой, еще терпеливо дожидались на Селиванке клева.
— Стойте, стойте, може, вытащите коряжку, — проговорила вслух с усмешкой наблюдавшая за рыбаками Анна Анисимовна. — Вода-то ишо мутная, не видит рыба червячка…
Она недавно пришла с фермы. Целый день вывозила на лошади навоз из коровника. Бригадир, Федор Семенович Байдин, попросил. Отказывать же ему Анна Анисимовна не привыкла. Порядком устала, ворочая лопатой сырую, со жгутами подстилочной соломы массу. Но, попив дома из самовара чайку с медом, приободрилась и теперь сидела у окна, глядела на Марьяновку. Сердито поджала губы, заметив искрящуюся точку над входом в приземистый деревянный клуб. И было от чего досадовать. Та электролампочка светила без надобности целыми днями, будто в деревне совсем не разумели, как ее погасить.
— Заленились вовсе, гляделки жиром заплыли, — проворчала Анна Анисимовна. — На конном дворе, в коровнике эдак вот жгут. Небось в своих-то избах не забывают потушить, а до казенных никому дела нету.
С клуба взгляд ее перешел на высокий дом под шиферной крышей по крайней от Селиванки улице. Дом был обращен сюда, к пригорку, застекленной верандой и глухой стеной двора. И тут Анна Анисимовна прерывисто вздохнула, опустила глаза и повернулась к окну спиной. Немало уже времени прошло, как тот дом вырос на ее срубе, две весны отшумели, третья настала, а она все не может забыть злую затею Зыряновых, лишивших ее добра. Как глянет за Селиванку, вновь все вспоминается, сердце обдает болью и горечью…
Круглое зеркало на столе выхватило ее расстроенное лицо в ниточках морщин на лбу, с бороздками в уголках сжатого рта, усталыми синими глазами в ободке блеклых, выгоревших на солнце ресниц. «Господи, постарела-то как! — испугалась Анна Анисимовна, разглядывая себя в зеркале. — Степа приедет, поди и не узнает».
Расстроившись еще больше, она опрокинула зеркало на скатерть тусклой стороной вверх. На коленях ее белел свитер — пока еще без рукавов и воротника. Анна Анисимовна привычно нащупала пальцами ощетинившиеся спицы, принялась вязать.
Некоторое время в горнице был слышен только шорох спиц, да блинообразный маятник старых ходиков с потускневшим рисунком первого отечественного трактора над циферблатом степенно отбивал поклоны.
Но вот Анна Анисимовна выпрямилась, взяла свитер в руки, подняла глаза на светловолосого смеющегося парня в большой деревянной раме. Она чуть растянула свитер, как бы примеряя его к плечам Степана, и опять начала колдовать над пряжей, успокоившаяся уже, с подобревшим лицом.
— Баской будет свитер. Шерсть-то своя, овечки, слава богу, не скупятся. Свяжем получше фабричного. Никакая простуда сыночка моего в ём не возьмет. Верно ить, Минька? — певуче заговорила Анна Анисимовна, обращаясь к единственному в избе живому существу — пушистому котенку с темным разливом на спине и груди.
Минька уставился на хозяйку наивными, чистыми, еще не успевшими приобрести пронзительного блеска, глазами. Потом принялся попеременно водить лапками по ушам с белыми кончиками, кивая в такт головой, как бы выражая полное согласие со сказанным.
— Мойся, мойся, — ласково улыбнулась Анна Анисимовна. — Небось гостя дорогого, Степу, почуял? Приедет он нонче, приедет…
Подняв глаза от спиц, она снова радостно взглянула на фотографию сына.
В другой рамке, тоже висевшей в переднем углу горницы, теснились мелкие, изрядно пожелтевшие фотографии. Отсюда, от окна, лица на них почти не различались. Но Анна Анисимовна мысленно видела и маленькую дочку, завернутую в стеганое одеяльце домашнего пошива, и старшего сына Егора, с гармошкой, в кругу марьяновских девчат, у которых теперь такие же взрослые сыновья. Много годов прошло с тех пор, как земля приняла Верку и Егора. Дочка померла в грудном возрасте от кори еще в тридцать третьем. Егор погиб восемнадцати лет за тысячи верст от Марьяновки, под деревенькой с нерусским названием в последние месяцы войны. Остался в живых только Степан, меньшенький, родившийся в сорок втором. Сберегла его как-то от хворей, которых в войну было не перечесть.
Грустные воспоминания вызвала пожелтевшая карточка, где Анна Анисимовна была снята вместе с мужем. Она — высокая, стройная, в длинной черной юбке и белой кофте, с коротко подстриженными, закрывающими уши волосами, какие носили молодые женщины до войны. Он — чуть пониже ростом, с ежиком волос над широким лбом и в мешковатом суконном костюме в полосочку. Лицо Архипа Даниловича на фотографии расплылось, глаза сделались едва приметны, а вот полосочки на пиджаке проступали четко, будто в них и заключалась вся суть. Даже сейчас, спустя три десятка лет, Анна Анисимовна все еще была в обиде на районного фотографа, который так небрежно обошелся с лицом Архипа Даниловича.
Правда, остались от мужа на память и другие карточки. Никогда не любивший глазок фотоаппарата, робеющий перед ним, на фронте он снимался много раз. Видимо, спешил запечатлеть себя живого в жестоких и непредвиденных обстоятельствах войны… Но Анне Анисимовне дороже всех была та, единственная свидетельница их счастливой и молодой поры. В неотутюженном костюме, с наивно-простым лицом деревенского мужика Архип казался ей понятнее и роднее.
За окном заполоскалось далекое, протяжное мычание. Анна Анисимовна перестала вязать, прислушалась. Мычание донеслось снова, на этот раз сильнее. Она встала, выглянула в окно и сразу зажмурилась. Солнце уже опустилось почти над самым горизонтом и светило прямо в глаза.
— Пойду встречать скотину. И тебе молочка парного опосля принесу, — заторопилась Анна Анисимовна, погладив улегшегося на подоконнике котенка.
Сменив у порога домашние тапки на кирзовые сапоги, она спустилась по невысокому крыльцу в полутемный крытый двор, вытащила из деревянного ларя и поставила на газетку накрытый салфеткой ковш, а рядом положила толстый, мокрый от рассола огурец. Угощение предназначалось для особого сегодняшнего случая. А случаем этим был выгон скота на пастбище. У Герасимовой ходили в деревенском стаде корова и две овцы, и каждую весну, вот в такой же день, она задабривала пастуха медовухой собственного приготовления.
Открылись настежь створки ворот, и во дворе с поленницами дров и горкой слегка зачерневшего сена у хлева сразу посветлело. На улицу Анна Анисимовна вышла, засучив до локтей рукава бордового платья и прихватив хворостину. Привычно посмотрела с высоты пригорка на Марьяновку. Было слышно в вечерней тишине, как гремят во дворах ведра, сплетаются неторопливые мужские и бабьи голоса. Там хозяйки тоже готовились к дойке. Некоторые с хворостинами стояли у своих ворот.
Анна Анисимовна, прислонившись спиной к палисаднику, стала смотреть на лесочек, который от пригорка отделял широкий, с зазеленевшей травкой на неглубоком дне и по бокам, лог. Пастух Никодим Ануфриев каждый год гонит стадо в деревню через этот лог, мимо ее избы. И теперь мычание коров доносилось с той стороны. В просвете меж берез и рябин с едва проклюнувшимися листьями мелькали их пестрые бока.