игумен Нектарий Морозов – Подвиг сердца (страница 10)
Здесь снова можно провести параллель с отношениями между людьми: бывает, человек действительно переживает то, что он ощущает, как любовь, и в то же время понимает, что тот человек, которого он полюбил, хоть и замечательный, но ставит ценности – не скажу духовные, а нематериальные – выше материальных. И понятно, что с ним, таким любимым и хорошим, не получится очень высокого уровня жизни, комфорта, достатка, спокойствия. И тогда встает выбор: остаться с ним или искать другого.
Казалось бы, настоящая любовь как раз делает этот выбор очевидным… Однако настоящая любовь – не единомоментно возникающее в человеке чувство, это то, что воспитывается и вызревает годами. Все-таки, когда люди встречаются – это в первую очередь влюбленность, которая может перейти в любовь, а может не перейти. А любовь – это то, что вырастает вместе с человеком. Не может быть, чтобы человек не менялся, а любовь в нем умножалась. Умножается сам человек, он становится шире, больше, лучше, и по мере этого в нем растет любовь как некое удивительное растение, какой-то цветок – но вместе с ним, а не без него. Поэтому говорить в какой-то момент, что она уже настоящая, можно только в том случае, если человек до конца настоящий. По-настоящему любить способен не каждый человек в своем нынешнем состоянии, но каждый, в принципе, способен измениться и стать настоящим.
То же самое и в отношении любви к Богу. Если человек ценит эту, узнанную им однажды близость к Богу, то он готов себя менять, чтобы ее сохранить или вернуть, если эта близость была утеряна.
Память о том, что ты – Христов
Слова молитвы Симеона Богоприимца «Ныне отпущаеши…» мы слышим за каждой вечерней. Почему они стали настолько важны? Если говорить о символике православного богослужения, то вечерня является неким образом Ветхого Завета, а утреня, начиная с Шестопсалмия, символизирует собой новозаветный период. На этой грани как раз и прочитывается молитва «Ныне отпущаеши…». С другой стороны, наступает вечер, а в христианской аскетической традиции вечером естественно размышлять о том, что заканчивается день твоей жизни, и ты не знаешь, наступит ли следующий. А молитва старца Симеона, помимо всего прочего, призвана напоминать человеку о его смертности. Мы знаем слова Священного Писания о том, что тот, кто помнит время своего исхода из этой жизни, не согрешает (см. Сир. 7, 39). Наверное, этот момент здесь имеет очень большое значение.
Но, говоря о Сретении, нельзя упустить и такой важный момент, как слова Симеона Богоприимца, обращенные к Божией Матери: «Се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле» и «Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лк. 2, 34). Они опять-таки в той или иной степени обращены к каждому христианину. Для всякого Христос может стать Тем, Кто приведет либо к падению, либо к восстанию. Вместе с этим человек, будучи Христовым, для кого-то тоже становится неким камнем преткновения. И всякому настоящему христианину обязательно оружие проходит душу. И это оружие скорби уже далеко не всегда о Христе Страдающем, но и о себе самом, распинающем Христа своими грехами. Получается, здесь собрано все самое основное, что касается христианской жизни и взаимоотношений христианина с окружающим его миром, которые в какой-то степени являются продолжением взаимоотношений с этим миром Христа. Если человек в своей жизни встречает все то, что встретил Христос, значит, он действительно Христов.
Великий пост – труд на грани возможностей?
Строже или либеральнее?
Суть поста, – будь то Рождественский, Петровский или Великий – заключается в том, чтобы дать себе определенный труд, хотя бы в минимальной степени утеснить свою плоть в ее обычных нуждах и требованиях, и в то же время добиться некоего высвобождения духа. Пост способствует большей собранности, пост смиряет и заставляет встретиться лицом к лицу со своим внутренним человеком, увидеть, что происходит в сердце и в душе.
Гастрономическая составляющая – это лишь внешний фактор, позволяющий, скажем так, воздействовать на себя самого. Ведь борьба с любой страстью начинается с того, что человек отказывает себе в том удовольствии, мнимом или реальном, которое ему удовлетворение этой страсти обычно приносит. А пища – это самое примитивное удовольствие, к которому, так или иначе, все люди стремятся за редким-редким исключением. И когда человек отказывается от отдельных видов пищи или начинает есть меньше, то у него, соответственно, появляется навык ограничивать себя в чем-то еще. Появляется «фундамент» для того, чтобы строить на нем борьбу уже со всеми остальными страстями.
Человек, для которого церковная жизнь только-только начинается, зачастую старается более строго, а лучше сказать, более буквально выполнить то, что относится к телесной составляющей поста. А для человека, глубже понимающего церковную жизнь, все-таки характерно больше задумываться о тех внутренних изменениях, которые в течение поста должны с ним произойти и которым он воздержанием от пищи только лишь способствует.
В решении вопроса о том, строже надо поститься или, наоборот, либеральнее, все упирается в меру сил и здоровья конкретного человека. Есть люди, обладающие необходимым здоровьем для того, чтобы поститься без масла и даже вкушать исключительно не приготовленную на огне пищу, кто-то может есть однажды в день, кто-то – раз в два дня, но это редко. Чаще всего современный человек настолько физически и психологически слаб, что, если он будет буквально придерживаться Типикона, то, скорее всего, не сможет пост выдержать до конца. Или же он не сможет ходить на богослужения, или не будет понимать того, что там читается и поется просто потому, что его мозг, не получая необходимого питания, будет работать неполноценно. Поэтому каждый должен ориентироваться не на то, долго ли он ходит в храм и хорошо ли знает церковную жизнь, а на то, что конкретно для него в рамках устава о посте может быть и не чрезмерным, и не слишком малым, а именно реальным трудом.
Конечно, если человек постится в первый раз, он не может знать, что для него посильно, а что нет. Поэтому, на мой взгляд, приступая к подвигу поста, нужно советоваться по этим вопросам со священником, у которого человек обычно исповедуется и которому, соответственно, известны особенности его здоровья, образа жизни, опыт церковной жизни. C этим же священником человек может и скорректировать меру поста, если через какое-то время почувствует, что взял на себя подвиг не по силам или, наоборот, слишком легкий труд, так что даже не ощущает его.
Более того, советоваться по этому поводу со священником естественно, потому что поститься, находясь вне Церкви, практически бессмысленно, ведь пост – это церковное установление, и служит он тому, чтобы человек более глубоко в церковную жизнь вошел. Это некое объединение с жизнью Церкви, а если его не происходит, то получается просто диета, не более того.
Бывает так, что человек, который уже давно находится в Церкви, на первых порах старался поститься строго и, может быть, даже повредил своему здоровью, и поэтому потом происходит некий откат назад – возникает страх перед постом. Должен быть разумный подход. Например, у многих святых, у того же преподобного аввы Дорофея, можно встретить такое наставление о посте: отмерь для себя, сколько тебе пищи необходимо, чуть-чуть от этого отними, и вот твой пост. В некоторых же случаях, когда есть основания опасаться за здоровье – не отними, а, наоборот, добавь, но тоже чуть-чуть. И это опять же – твой пост.
Устав поста для мирян
В среде воцерковленных людей бытует мнение, что поскольку устав поста был писан для монахов, то нужно составить другой, особый – для мирян. Но дело в том, что у нас действительно существует единый церковный устав, основанный на Типиконе, который естественно рождался в монашеской среде. Нужен ли отдельный устав о посте для мирян, так же, как и устав приходского богослужения, я не знаю. Вопрос достаточно сложный и многосторонний. С одной стороны, в этом есть смысл и некое рациональное зерно. С другой стороны – мы в Типиконе видим своего рода икону подвижнической жизни, идеальный образ, к которому человек должен стремиться. Это задает тот уровень, который для нас оказывается во многом недостижимым, но к которому мы, тем не менее, тянемся.
Заповеди Христовы, по слову Спасителя, не тяжки и просты (см. 1 Ин. 5, 3), но, когда человек пытается их выполнять, оказывается, что это практически непосильно. Всю свою жизнь мы должны стремиться к исполнению этих заповедей, как бы это сложно для нас ни было. А это труднее, чем принять в целом устав о посте или о богослужении. Но если мы отказываемся от Типикона в том виде, в котором он есть, из-за его сложности и ищем более простого устава, приближенного к нашим немощным силам, то, получается, нужно создать и какие-то «заповеди для мирян». Но это же абсурд! Есть одно Евангелие, оно – для всех.
Тогда, может быть, и не стоит ничего менять? А всю жизнь тянуться к должному, и при этом иметь все основания для того, чтобы говорить: «Мы рабы неключимые» (Лк. 17, 10). Это ощущение собственной «никуда негодности» и есть то самое, к которому человек должен прийти благодаря посту. Ведь физически крепкого человека, который может вкушать крайне мало пищи и радоваться этому, поджидает другая опасность – возгордиться, как фарисей из известной евангельской притчи (см. Лк. 18, 9-14). Когда же получается, что кто-то старается, но физически не может чего-то сделать, он смиряется. И мне кажется, что это некая идеальная модель.