игумен Нектарий Морозов – Христианство как образ действий (страница 11)
Что удивительно — приходят и жертвуют чаще всего те, кто отдает практически последнее. Некоторые бабушки приносят половину своей пенсии. И не откажешься — обижаются, скорбят! Почему они понимают? И почему не понимают те, кто моложе, сильней, состоятельней? Загадка…
Иногда возникает соблазн: обратиться с амвона и сказать: братия и сестры, нужны деньги, помогите! Возможно, это и не соблазн, а совершенно естественное желание. Но, видимо, мешает страх: а вдруг никто не откликнется? Или почти никто? Ведь это так очевидно, что помощь нужна! Или не очевидно? Не знаю, что и сказать.
Другое время
Лет 15-20, даже 10 тому назад мне не приходилось всерьез размышлять о том, о чем я говорю сейчас. Но определенная ретроспектива возможна. Я помню, какое огромное желание было у меня в бытность еще мирянином хоть как-то
Что делать?
Почему я начал разговор с сектантов? Можно много говорить о том, что они плохие, о том, что они используют уродующие сознание человека психотехники. Но они — пусть неправдами,— да приучают своих прихожан к жертвенности. И у тех есть такое важное и такое согревающее душу чувство: я отдал это Богу, и Господь это знает! И некоторые из них даже открыто заявляют: мне не важно, на что пойдут эти деньги — на что-то нужное или же их кто-то украдет, главное, я знаю, Кому их отдал.
И, получается, надо учиться у сектантов тому, чему они научились, видимо, у апостола Павла, который тоже проповедовал (и очень убедительно!) о пожертвовании (см., например: 2 Кор. 9, 1–12; 8, 1–15). Точнее, не у них учиться, а у самого апостола. А их — благодарить за напоминание. Видимо, как бы ни было это психологически трудно, надо говорить о необходимости жертвенности с прихожанами. Не боясь показаться «меркантильным» и «любостяжательным», «недуховным». Иначе, без этой «материальной связующей» Церковь не станет для нас «общей»: мы, священники, будем в ней жить и служить вместе с горсткой сотрудников, а прочие будут в нее «приходить» и ею «пользоваться».
И окажутся наши прихожане в каком-то смысле хуже сектантов — неприученные отдавать, десятину ли… или чуть меньше, или чуть больше. Похожие на птенцов, сидящих в гнезде с открытыми клювами и ждущих, когда мама забросит туда червячка.
Пессимистично? — Мне кажется, нет. Скорее отрезвляюще должно быть. И более того скажу: мне данный вопрос представляется очень важным, так скажем — нематериальная сторона этой материальной проблемы. Беседовали мы несколько месяцев тому назад с Сергеем Шмеманом, сыном известного писателя и богослова протопресвитера Александра Шмемана. И сказал он вещь, для нас поразительную, а для «них» — православных за рубежами России — совершенно естественную. Там, рассказывал Сергей Александрович, где готова община содержать приход, он есть, а где не готова — его нет. Сурово? Жестоко? — Оправданно. Ведь если люди не хотят отвечать за свою Церковь, то зачем она им? Что она для них? Что-то на периферии их жизни, не более того.
Для нас такой подход в полноте своей невозможен — отчасти в силу ряда событий новейшей истории, порядком травмировавших народное сознание в России, отчасти — в силу причин чисто финансового характера: уровень жизни в нашем Отечестве и на Западе слишком уж разнится. Но учиться содержать свой храм, свой приход — необходимо. В чем-то — на уровне денежных пожертвований, в чем-то — в виде мытья полов и чистки подсвечников даром, во славу Божию, в чем-то — в виде какой-то иной, так же во славу Божию выполняемой работы. Тогда, говоря, к примеру: «наша Церковь учит…» или «в нашем храме так бедненько!», мы никого уже не будем обманывать — ни других, ни себя, потому что Церковь и вправду будет нашей. А свое всегда — и ближе, и дороже. В духовном смысле этого слова.
СДЕЛАЙТЕ МНЕ ЧТО-НИБУДЬ! ТОЛЬКО БЫ МНЕ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ…
С людьми, побывавшими у «бабки», экстрасенса, гадалки и других тому подобных делателей на ниве оккультного бизнеса, священнику приходится сталкиваться нередко. И, наверное, практически каждый пастырь знает, какой страшной ценой приходится платить впоследствии за оказанную «помощь». Но хотелось бы сказать о другом: о том, в чем заключается секрет популярности сегодняшних магов и колдунов, почему они и их услуги оказываются настолько высоко востребованными в современном обществе потребления.
Последний шанс
Известно, что чаще всего человек впервые обращается к Богу, когда в его жизни происходит что-то такое, с чем он не способен справиться сам. Можно сказать, что в каком-то смысле к Богу человек приходит «методом исключения»: больше никто и ничто помочь не может, остается только Бог ― как еще один шанс, точнее, как последняя надежда. Бывает, правда, и так, что кого-то в храм приводит душевная неудовлетворенность, понимание, что жизнь сама по себе, вне перспективы вечности, лишена смысла, разочарование в иных религиозных или философских «оправданиях» человеческого бытия, боль от совершенных прежде грехов. Но огромное количество людей приходит в церковь именно за помощью.
Иногда такой человек подходит к священнику в храме, встретив его там в перерыве между службами, иногда ― во время исповеди. И очень часто происходит диалог, развитие которого можно предсказать заранее. Звучит изложение проблемы, с которой человек столкнулся. Затем ― естественный вопрос: как эту проблему решить? Причем очевидно, что решение ожидается именно от священника (от Церкви).
Что вообще может священник на это ответить? Точнее, что он может сделать? Может (и должен) отнестись к беде вопрошающего с сочувствием, может помолиться о нем и его родных и близких, помянуть их на проскомидии, отслужить молебен… Но на этом ли все должно закончиться и это ли в данном случае главное?
Вдоль черной полосы
Каждый действительно верующий человек знает, что все несчастья, все скорби и злоключения случаются с нами из-за наших грехов. Либо ― из-за самого главного греха: незнания Бога или забвения о Нем. Грех встает, как преграда, между человеком и Богом. Ослабевает его связь с единственным Источником счастья, радости, жизни как таковой. И наступает то, что многие склонны называть «черной полосой». Недоумевая при этом, почему она все идет не поперек, а вдоль.
Эта духовная реальность тем более не может не быть очевидной для священника. И потому первое, что отвечает он на вопрос человека: «Что мне делать в моей беде?» — это вопрос встречный: «А как вообще вы живете?». Не в том смысле, плохо или хорошо, а в отношении к заповедям Христовым: являются ли они законом жизни, не попираются ли, не игнорируются ли так, словно их и вовсе нет?
Порой это вызывает недоумение: человек искренне не может понять, какая связь между его грехами (это, в принципе, дело личное, «сугубо интимное») и вызывающими беспокойство проблемами? Фактически, все здесь упирается в веру. Если человек действительно верит, что есть Бог, что все, касающееся каждого из нас, небезразлично для Бога, что добродетель приближает нас ко Христу, а грех удаляет от Него, то священник находит с ним общий язык, возникает то взаимопонимание, которое делает помощь со стороны Церкви возможной.
В чем эта помощь? Она и проста, и универсальна: это Таинство покаяния, в котором происходит примирение творения с его Творцом, жизнь человеческая вновь наполняется жизнью Божественной, врачующей, исправляющей и преображающей ее. И затем ― Таинство Причащения, когда человек соединяется со Христом и, по слову Евангелия, Господь связывает сильного нашей немощью врага и изгоняет его прочь из дома нашей души и из всей нашей жизни (см.: Мф. 12, 29). Конечно, не всегда эта перемена происходит моментально, вдруг (хотя нередко бывает и так). Скорее, это совершается постепенно, в процессе вхождения человека в церковную жизнь, по мере того, как она становится для него главной.
А что делать, если веры нет? Или есть, но всего лишь «во что-то такое», настолько зыбкая и абстрактная, что и верой ее не назовешь?
Так вы мне ничем не поможете?
В таком случае, как правило, ситуация складывается примерно одинаковая. Выслушав священника, сказавшего все, что он мог сказать, о грехе и его взаимосвязи с бедами и скорбями, о милости Божией и покаянии, человек снова говорит:
― Вы понимаете, мне очень плохо… Что мне делать?
― Но ведь я же вам только что все объяснил, дал ответ,― недоумевает священник.― Разве вы меня не поняли?