игумен Нектарий Морозов – Христианин на грани одиночества (страница 7)
Одиночество, происходящее от непонимания близких людей, – это то одиночество, которое испытывал в Своей земной жизни Господь. Он говорит Своим ученикам о том, что восходит в Иерусалим и будет предан в руки грешников и будет убит, а они в этот момент к Нему подходят и начинают спрашивать, кто будет больше в Царствии Его и кто сядет по левую руку, а кто – по правую13. Они любили Его, но они были не в состоянии понять многих истин, о которых Он учил, и неверно толковали слова, которые Он произносил. Что-то подобное происходит в семье, когда то, о чем мы говорим, и то, как мы действуем, исходя из своей веры, оказывается непонятно и недоступно тем, с кем мы бок о бок живем.
Хотя при этом надо сказать, конечно, и о том, что далеко не всегда поступки, которые человек совершает, как он считает, исходя из своей веры, оказываются правильными по отношению к ближним. Но есть вещи очевидные: к примеру, кто-то причинил зло семье, нанес материальный или моральный ущерб. Для верующего члена этой семьи будет естественно не воздавать злом за зло, не пытаться «задействовать связи», например, чтобы отомстить обидчику, не злословить его, не сыпать в его адрес проклятиями, – может быть, даже вовсе не возвращаться к этому инциденту. А родные говорят ему: «Как так можно? Ты с ума сошел?!» И это вызывает с их стороны осуждение, может быть, даже ожесточение. И из этого одиночества, как часто кажется изнутри, никакого исхода нет совсем.
Но исход есть: и это одиночество, и это непонимание уйдут, когда мы перейдем туда, где ни одиночества, ни непонимания не будет. Когда Господь говорит Своим ученикам:
Perfection14
Одно из серьезных заблуждений, также связанных с одиночеством, – уверенность в том, что в христианской жизни преуспевают перфекционисты. Дело в том, что перфекционизм хорош тогда, когда человек разрабатывает что-то в области высоких технологий или создает произведения искусства, а в духовной жизни и в личной жизни вообще это вещь очень опасная. Это определенная узость, став заложником которой, можно за второстепенным не разглядеть главного. Самые известные перфекционисты в религиозном плане – это, безусловно, фарисеи. И если ты придерживаешься тех же самых принципов, то очевидно, что фарисеем и станешь.
Нельзя утверждать, что возможно воцерковление на сто процентов или наполовину, что возможна христианская жизнь на восемьдесят процентов или на шестьдесят – здесь нет каких-то определенных объемов, определенных границ. Это как рост ребенка: есть общие представления о том, каков должен быть рост в пять, десять, пятнадцать лет, но в жизни этот процесс роста происходит совершенно по-разному, и результат – рост взрослого человека – далеко не всегда соответствует заданным параметрам. Человек не должен идти по пути готовых форм: вот сейчас я заполняю эту форму, потом перейду на другой жизненный этап и буду заполнять следующую. Вокруг нас – живая, совершенно естественная жизнь. Мы узнали о том, что есть Христос и есть Его слово – Евангелие. Мы начинаем Евангелие читать, и эта книга меняет наше отношение к жизни, а вследствие изменения своего отношения к жизни мы начинаем менять ее и меняться сами. Вот это и есть христианство. А Церковь – это то, что нам помогает измениться и научиться жить со Христом – начать жизнь с Богом уже здесь, на земле. Правила, каноны и традиции церковной жизни – это выработавшиеся оптимальные принципы и механизмы; это очень важно, но в то же время это второстепенно. А главное – то, как меняется твоя душа. И нужно понимать, что порою надо предпочесть конкретного живого человека правилу, традиции и даже внешним нормам христианского благочестия.
В одном из патериков описан такой случай: идут монахи по пустыне из своей обители в другую на праздник, а следом за ними игумен. В какой-то момент он видит лежащего у дороги немощного человека, который просит о помощи. Игумен спрашивает: «А как же, тут недавно проходили монахи, разве они не помогли?» – «Нет, – отвечает тот, – они сказали, что очень торопятся на праздник, им нельзя опоздать на службу». Тогда наместник монастыря взвалил его на спину и потащил на себе. И странное дело: по мере того, как он шел, каждый его шаг становился всё легче и легче, и в какой-то момент ноша просто исчезла. Он обернулся в недоумении – и увидел, что на дороге стоит Христос. Тогда подвижник упал к Его ногам со словами: «Господи, помилуй моих учеников за то, что они так с Тобой поступили».
Очевидно, что и эта история, и многие другие свидетельствуют о том, что подлинная христианская жизнь всегда проникнута глубоким небезразличием к нуждам ближних. Но очень часто люди об этом забывают, пытаясь пройти этапы воцерковления как уровни в компьютерной игре. Забывают в том числе и в отношении собственной семьи. Почему так происходит? Потому что человек, не желая трудиться, выбирает то, что проще. И проще оказывается исполнить то, что положено по Уставу, и этим удовлетвориться, чем меняться, чем учиться любить, чем отказываться от своего и давать место чужому, чем воспринимать это чужое как свое.
Трудности в поиске семейных компромиссов в глубине своей бывают связаны с тем, что человек решается вступить в брак, но не решается при этом другого человека в свою жизнь впустить и в жизнь другого человека войти – он остается на дистанции. И естественно, что когда супруги не стремятся стать единым целым, это и порождает «перфекционизм» по отношению друг к другу – им кажется несовершенным, мешающим друг в друге буквально всё. А уже под это подгоняется благочестивое обоснование: всё это якобы сбивает с пути воцерковления, не дает жить полноценной христианской жизнью. Получается, что раньше муж придирался к жене просто за каждую крошку, оставленную на столе, или пылинку на мебели, а теперь он устраивает скандал из-за того, что она в постный день забылась и добавила сливочное масло в картофельное пюре. И если раньше он основывался только на своих субъективных представлениях о чистоте, то теперь он предъявляет в качестве обоснования своей правоты церковный Устав и святоотеческие призывы стремиться к чистоте духовной.
Честно говоря, когда речь идет о супружеской жизни, мне не очень нравится слово «компромисс» – оно довольно затертое и поверхностное. Не кажется мне здесь подходящим и понятие «взаимные уступки», потому что если любви нет, то всё это оказывается совершенно напрасным. Но, безусловно, здесь есть некие общие границы, которые нельзя переходить. К примеру, если второму супругу не нравится, что верующий супруг постится, нужно постараться сделать свой пост максимально незаметным. И уж, конечно, верх неразумия «постить» свою нецерковную вторую половину практически насильно. Нельзя попрекать человека тем, что он не ходит в храм, что живет «по-мирски». В то же время ради близких мы можем иногда пропустить воскресную службу и куда-то, допустим, вместе поехать. Мы можем «не превращать дом в иконостас», ограничившись несколькими небольшими иконами. Мы можем приготовить скоромную пищу во время поста, чтобы день рождения или другой праздник в их глазах не превращать «в поминки». А может быть, придется даже эту трапезу в какой-то минимальной мере разделить. Мы на многое должны быть готовы ради мира в семье… Но, безусловно, когда от нас требуется, чтобы мы в принципе отказались от церковной жизни и жизни христианской, то это, конечно же, недопустимо.
Самые тяжелые ситуации складываются, когда близкий человек – не важно, будь то супруга или, например, пожилая мама – прибегает к манипуляциям и пытается противопоставить в нас тягу к Церкви и заботу, ответственность. Бывают такие истории: как только взрослые сын или дочь – быть может, уже со своей семьей – собираются в храм – маме плохо, она лежит с давлением, с обидой отвернувшись к стенке или, наоборот, уговаривая остаться с ней. Оставлять ее в таком состоянии и уходить? Забегать в храм только после работы, тайно, в будние дни, чтобы она не переживала, что сына или дочь «оболванили попы»? Возмущаться симуляцией? Кстати, человек может и не симулировать – если он привык добиваться от окружающих того, что хочет, а тут у него не получается, он не просто будет изображать, что у него гипертонический криз, – у него действительно случится гипертонический криз, он умереть от этого может. И здесь для христианина важны мудрость и твердость, чтобы, с одной стороны, не поддаться манипулятору, так как этим мы помогаем ему разрушать себя самого, а с другой стороны – не поступить с близким человеком слишком жестко, как с террористом, захватившим заложника: ведь «с террористами переговоров не ведут».
Прежде всего, когда нам создают таким образом трудности, не нужно ощущать себя зависимым. Ссоры, конфликты – это проявления нашей зависимости, слабости. Вместо этого нужно понять, на чем человек выстраивает систему манипулирования нами, и ее ключевые элементы демонтировать. Да, если мы увидим, что человеку действительно очень плохо и надо скорую помощь вызвать, посидеть у его постели – мы останемся с ним. Но это не значит, что каждый раз, когда у него будут проявляться «тревожные симптомы», мы будем оставаться дома. В какой-то момент мы поймем: всё равно надо идти. У священнослужителей есть правило, которое в какой-то степени, по аналогии, можно применить и к такого рода ситуациям. Если священник начал служить Литургию, произнес начальный возглас, и вдруг ему сообщают, что нужно срочно причастить умирающего, а другого священника для этого нет, он должен оставить службу и идти напутствовать человека, который отходит ко Господу. Но если это известие пришло тогда, когда совершается или совершился Великий вход, священник уже не может прервать служение Литургии – он должен помолиться об умирающем и оставить его на милость Божию, а после службы идти причащать, если тот еще жив. И в жизни нашей тоже есть определенная граница: здесь нужно оставить богослужение и послужить человеку, а здесь – все-таки отправиться в храм. В житейских ситуациях ее труднее определить, чем в описанном выше случае, но любовь и опыт помогают это сделать.