Игорь Зыгин – Собиратель надежд (страница 8)

Он лежал ещё минуту, слушая эту странную песню. К мычанию верблюдов добавились другие звуки: тихое позвякивание медных колокольчиков на сбруе, шелест одеял, которые люди складывали и убирали в дорожные сумки.

Воздух пах совсем не так, как в городе. Никакого дыма от очагов, никакой вони от мастерских и отхожих мест. Только чистый, сухой запах нагретого песка, горьковатый аромат верблюжьего навоза и что-то ещё – то ли пряные травы, то ли просто сама пустыня. Аммар глубоко вдохнул и почувствовал, как что-то расправляется у него в груди.

– Доброе утро, путешественник, – сказала Фатима, и в её голосе была такая радость, словно они отправились не в смертельно опасный путь, а на праздник.

Аммар сел и посмотрел на жену. Она уже проснулась и сидела, обняв колени, глядя на просыпающийся лагерь. Щёки розовые от утренней прохлады, глаза блестят, губы тронуты улыбкой. Когда она в последний раз выглядела такой счастливой? До всех этих бед, до Мансура, до потопа – очень давно.

– Путешественник? – Аммар потянулся, чувствуя, как ноют мышцы после сна на земле. – Это громко сказано. Я же дальше соседних деревень никогда не ездил.

– Ну вот, теперь пойдешь к самым горам! – Фатима засмеялась и ткнула его в бок. – Представляешь? Мы увидим места, где ещё ни один человек из Аль-Мадира не бывал.

Аммар смотрел на неё, и не мог оторвать глаз. Сверкающие глаза, румянец на щеках.

Боже, какая она живая.

Лагерь просыпался неспешно, без суеты. Люди уже начали вырабатывать свой ритм – не городской, когда все торопятся по своим делам, а караванный, где каждое движение выверено и осмысленно. Аммар встал и огляделся, пытаясь понять, как устроена эта новая жизнь.

Опытные путешественники, ходившие раньше с караванами поднимались первыми – ещё в предрассветных сумерках. Они были мышцами каравана. Они проверяли животных, поправляли сбрую, готовили простую еду. Потом просыпались торговцы и ремесленники – привыкшие к раннему подъёму. И последними – те, кто в городе мог позволить себе поспать подольше: писцы, младшие жрецы, дети богатых семей.

Но даже последние не задерживались. В пустыне действовали другие правила. Солнце здесь не предупреждало о своём появлении долгими сумерками, как в городе. Оно вставало быстро и сразу начинало жечь. Нужно было успеть пройти как можно больше пути, пока воздух оставался прохладным.

– Иди умойся, – сказала Фатима, протягивая ему кувшин с водой. – Но только немного. Мусе не понравится, если будешь тратить воду попусту.

Муса? Аммар нахмурился. Он слышал это имя, но не мог вспомнить…

– Погонщик верблюдов, – пояснила Фатима, видя его недоумение. – Высокий, с седой бородой. Он вчера объяснял, как правильно вязать поклажу. Ты, кажется, спал.

Аммар кивнул и пошёл умываться. Воды действительно лил мало – ополоснул лицо и руки, прополоскал рот. Всё по минимуму.

Вернувшись, он нашёл Фатиму за укладкой их нехитрого скарба. Она напевала что-то себе под нос – мелодию, которую он не узнавал.

– Что это за песня?

– Не знаю, – она улыбнулась. – Сама придумалась. Про дорогу, про новые места.

Аммар слушал её пение и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и незнакомое. Когда он в последний раз сочинял что-то просто так, для радости? В детстве, наверное. А может, и тогда не сочинял.

Вдруг его память метнулась назад, лет на двадцать пять.

***

Дядя Салим затягивал последние ремни на вьюке. Большой, бородатый, пахнущий кожей и дорожной пылью. Аммар стоял рядом – маленький мальчишка с широко раскрытыми глазами, который провожал дядю в дальний путь.

– А там далеко? – спрашивал он.

– Очень далеко, малыш. Дальше, чем ты можешь себе представить.

– А что там?

– Там тоже пустыня, Аммар. Как и везде. Но другая. Песок там крупный, каменистый. И люди там живут не такие, как мы. И звёзды по ночам – совсем другие.

Дядя присел рядом с мальчишкой и положил большую ладонь ему на плечо:

– Знаешь, что самое удивительное в дальних дорогах?

– Что?

– Каждый шаг – это кусочек нового мира. И никто не знает, что там за следующим холмом. Даже самые опытные караванщики. Потому что мир всё время меняется. Дороги заносит песком, появляются новые источники, пересыхают старые. И каждый путь – как первый раз.

Аммар смотрел на дядю с обожанием:

– Я тоже хочу в дальние дороги.

_— Когда-нибудь пойдёшь, – улыбнулся Салим. – И тогда вспомнишь старого дядю.

Он уехал на следующее утро. А через полгода пришли вести, что караван попал в песчаную бурю где-то в дальних пустынях. Дядя Салим так и не вернулся. Но его слова остались.

***

– О чём думаешь? – Фатима коснулась его руки.

– О дяде Салиме. Помнишь, я рассказывал? – Аммар улыбнулся. – Он говорил, что каждый шаг в дальней дороге – это кусочек нового мира.

– И вот ты идёшь по его следам.

– По его следам, – повторил Аммар и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не страх, не тревога – предвкушение.

Впервые в жизни он шёл туда, где никогда не бывал. И это было… очень волнующе.

***

Караван тронулся в путь с первыми лучами солнца, и Аммар сразу понял, что вчера видел только малую часть этого удивительного зрелища.

Восемьсот человек – это не просто толпа. Это живой организм, у которого есть голова, тело и хвост. Впереди шли разведчики Самиры – трое мужчин на быстрых верблюдах, которые уходили далеко вперёд, проверяя дорогу. За ними – сама Самира со своими помощниками, тоже верхом. Потом – Назир с посохом, пешком.

Дальше шли вьючные животные под присмотром погонщиков. Верблюды несли воду, муку, финики, свёрнутые палатки, инструменты, всё самое необходимое. Их колокольчики позвякивали в такт шагам, создавая странную, гипнотическую музыку.

За обозом двигалась основная масса людей. Не беспорядочной толпой, а организованными группами. Семьи держались вместе, ремесленники шли рядом с ремесленниками, люди одной профессии или из одного квартала естественным образом объединялись в мини-караваны внутри большого каравана.

И замыкали колонну арьергардные – ещё трое всадников, которые следили, не отстал ли кто, не идёт ли погоня.

Аммар шёл в середине колонны, среди других мастеров и торговцев. Рядом ступал Рахим-кузнец, неся свои инструменты в кожаной сумке через плечо. Чуть поодаль – Фарук-гончар, Юсуф-плотник, ещё несколько ремесленников. Все несли свои инструменты – самое ценное, что у них было.

Сначала Аммар просто шёл, привыкая к ритму. Один шаг, другой, третий. Песок под ногами был не такой рыхлый, как он думал – скорее плотный, утрамбованный ветрами. Идти было легче, чем по городским мостовым.

Но через час начались проблемы.

Солнце поднялось выше, и воздух стал нагреваться. Аммар почувствовал, как пот выступает на лбу. Потом начал щипать глаза – отражённый от песка свет был гораздо ярче городского. Он прищурился, но это не помогало.

– Эй, ты! – окликнул его незнакомый голос. – Кожевник!

Аммар обернулся. К нему подходил высокий мужчина с седой бородой, одетый в длинную рубаху и широкие штаны. На голове – белая чалма, лицо загорелое, морщинистое от солнца и ветра. Это, видимо, был Муса, погонщик верблюдов.

– Ты идёшь неправильно, – сказал Муса без предисловий. – Сгоришь через час.

– Что?

– Голова открытая, глаза щуришь, дышишь ртом. – Муса покачал головой. – В городе, наверное, так можно. В пустыне – нет.

Он остановился, заставив остановиться и Аммара. Достал из-за пояса длинный кусок ткани – белый, тонкий, но плотный.

– Это называется лисам, – объяснил Муса, разворачивая ткань. – Не чалма, не платок. Лисам. Повторяй: ли-сам.

– Лисам, – послушно повторил Аммар.

– Хорошо. Теперь смотри, как наматывать.

Муса показал, как правильно обматывать голову и лицо, оставляя открытыми только глаза. Движения у него были быстрые, отточенные – явно делал это тысячи раз.

– Видишь? Сначала вокруг головы, потом под подбородком, потом через лицо. Нос и рот закрыты, а дышать можно свободно. Ткань фильтрует пыль и сохраняет влагу.

– А глаза?

– Глаза привыкнут. Главное – не щуриться. Расслабь мышцы лица, смотри мягко, как смотришь на воду в колодце.

Муса размотал ткань и протянул Аммару:

– Попробуй сам.