Игорь Васильев – Хроники "ОРКС". Том 1 (страница 35)
Она встала, подошла к панорамному окну. За ним — всё та же звёздная бесконечность. Равнодушная, холодная, вечная. Где-то там, за сотни световых лет, её новая команда. Люди — и не совсем люди, — которые почему-то приняли её. Надменную, колючую, невыносимую, высокомерную тварь. Которые не испугались её хвоста, её эфира, её прошлого. Которые смотрели на неё и видели не тирана, не чудовище, не монстра — а кого?
Она коснулась стекла кончиками когтей. Стекло было холодным — как звёзды, как космос, как её собственное сердце когда-то.
— Я не проиграю, — едва слышно произнесла она. — Не в этот раз. Даже если вы ведёте себя как идиоты. Даже если Вик машет мечом на арене как баран. И я. — она запнулась, подбирая слово, которое давалось ей труднее всего, — ...я все переиграю. Я достану этих каменных тварей! Они мне за все ответят.
Она фыркнула, качнула головой и вышла из отсека. Хвост плавно покачивался за её спиной — уже не напряжённо, а почти расслабленно. Завтра новый день. Новые тренировки. Новые данные.
Она будет готова. Теперь она всегда готова.
Глава 12. Ламия
Арена была огромна.
Овальное пространство, залитое палящим солнцем, напоминало чашу, вырезанную в теле города и заполненную утоптанным песком. Местами песок был тёмным — старые пятна крови, въевшиеся намертво, не поддавались ни метле, ни дождю. Они лежали слоями, как годовые кольца дерева, и каждый слой был чьей-то смертью. Вокруг, ярус за ярусом, громоздились зрительские скамьи, и сейчас все они были забиты до отказа. Десятки тысяч глоток ревели, свистели, топали ногами в едином, почти ритуальном ритме. Этот звук — низкий, утробный — был похож на дыхание исполинского зверя, который требовал пищи и был уверен, что скоро её получит. В воздухе стояла вонь пота, дешёвого вина, жареного мяса и крови. Аромат римских каникул, подумал бы кто-то с Земли. Аромат смерти, подумала бы она, если бы могла думать в такой ситуации.
В центре арены стояла Ламия.
Верхняя половина её тела была человеческой — стройной, с бледной кожей, покрытой испариной и грязью. Лицо, искажённое болью и усталостью, всё ещё хранило следы какой-то дикой, нездешней красоты — той, что бывает у существ, выросших вдали от городов. Острые уши подрагивали, улавливая рёв толпы. На скулах и висках поблёскивали несколько зелёных чешуек — они казались драгоценными камнями, вросшими прямо в плоть. Волосы, зелёные, спутанные, слипшиеся от крови, прилипли к вискам и щекам. Одежды не было никакой, только её собственная кожа, покрытая ссадинами и синяками, да редкие чешуйки, мерцающие в солнечном свете. Влажный блеск на лице — не то пот, не то слёзы, не то и то и другое сразу.
Но нижняя половина...
От талии тянулся длинный, мощный змеиный хвост. Когда-то он был прекрасен: тёмно-зелёная чешуя переливалась в лунном свете северных лесов, светлое брюхо мягко скользило по траве, послушное каждому движению. Она помнила, как плавала в горных реках, как обвивала стволы деревьев, как её хвост был её гордостью, её силой, её способом чувствовать мир. Теперь он был изрублен в нескольких местах. Удары мечей — тренировочных, тупых, потому что острые убили бы её слишком быстро, а толпа хотела зрелища, — рассекли чешую, обнажив бледную, кровоточащую плоть. Хвост, её главное оружие и опора, подрагивал от слабости, едва способный удержать её в вертикальном положении. Она тяжело опиралась на него, как на подгибающуюся колонну, и каждое движение отдавалось болью, пробегавшей по позвоночнику до самого затылка.
В дрожащих руках она сжимала ржавый, зазубренный меч, жалкое подобие оружия. Ей бросили его, чтобы продлить «зрелище», чтобы толпа насладилась её бессильными попытками защититься. Меч был тупым, как ложка, и таким же бесполезным. Напротив, тяжело дыша, но всё ещё полные сил, стояли трое гладиаторов в лёгкой броне. Они ухмылялись, поигрывая оружием, наслаждаясь затянувшейся «охотой». Один из них, самый высокий, время от времени делал ложные выпады, заставляя её вздрагивать, и смеялся — громко, лающе, и смех этот эхом отдавался от каменных стен. Двое других лениво переговаривались, обсуждая, кто нанесёт последний удар.
Толпа скандировала: «До-бей! До-бей! До-бей!»
Она не понимала, за что. Она просто ползла через лес. Просто собирала травы для бабушки. Просто была не такой, как они.
Главные ворота арены с грохотом открылись. Тяжёлые створки, окованные железом, разошлись в стороны, и в проёме, залитом солнечным светом, возникла высокая фигура. На мгновение толпа затихла — и взорвалась новым, ещё более оглушительным рёвом.
Вик.
Он стоял, щурясь от солнца, и его зелёные глаза — горящие даже при свете дня, как два изумрудных прожектора — были устремлены прямо на неё. Туника из грубой ткани, кожаные сандалии, никакого оружия. Он не нуждался в нём, и те, кто видел его бои, знали это. За спиной у него было уже двадцать пять побед, и ни одного поражения. Букмекеры принимали ставки не на то, выиграет ли он, а на то, сколько секунд продержится противник.
Ламия услышала новый, более громкий рёв. С трудом, превозмогая боль, она подняла голову. Её взгляд, затуманенный болью и отчаянием, наткнулся на фигуру в воротах. В глазах — зелёных, как и её волосы, как мох на северных камнях, но сейчас полных ужаса — мелькнуло обречённое понимание. Это конец. Свежий боец, чтобы добить её, обессиленную. Серебряный Меч. Тот, о ком шептались даже в камерах для смертников. Тот, кто голыми руками разрывал хищников. Тот, кто не проигрывает.
Она попыталась поднять ржавый меч. Рука дрожала так, что остриё чертило в воздухе бессмысленную дугу. С губ сорвался тихий, полный отчаяния стон:
— П-пожалуйста...
Она сама не знала, к кому обращается. К нему? К богам? К толпе, которая хотела её крови? К бабушке, которая осталась там, в деревне Змеиного Камня, и никогда не узнает, что случилось с её внучкой?
Вик медленно подошёл. Толпа затихала, чувствуя, что происходит что-то необычное. Знаменитый «Серебряный Меч», восходящая звезда арены, не спешил убивать. Обычно он расправлялся с противниками быстро, почти милосердно, как для гладиатора. А тут... он просто шёл. Медленно. И смотрел. Он остановился прямо перед ней, заслоняя собой палящее солнце, и посмотрел в глаза — прямо в эти зелёные, полные ужаса и слёз глаза. Она не знала, что он мог слышать её жалобный стон сквозь рёв восьмидесяти тысяч глоток. Но он слышал. Он слышал всё.
— Что ты сейчас сказала? — Его голос прозвучал низко, но без угрозы. Так спрашивают не палачи, а. следователи? Врачи? — Ты можешь говорить как люди?
Вику говорили, что такие, как она, — монстры. Звери в получеловеческом обличье, лишённые речи, движимые лишь инстинктами. Именно поэтому их бросали на арену: убивать чудовище — это не преступление, а развлечение. Ламии, гарпии, виверны — всех их приравнивали к животным. Так было удобно. Так было весело. Но вот она, израненная, дрожащая, смотрит на него и говорит. И в глазах её не звериная ярость, а человеческий ужас.
Ламия вздрогнула от звука его голоса — низкого, рокочущего, но странно спокойного. Он спрашивал, а не бил. Она судорожно сглотнула, пытаясь заговорить, но из пересохшего горла вырвался только хрип. Песок скрипел на зубах. Облизнула потрескавшиеся губы и попыталась снова:
— Я. я говорю... как вы... — Голос был тихим, надломленным, с непривычными интонациями, её родной язык был другим, лесным, певучим, но совершенно разборчивым. — Я не... не монстр... Пожалуйста...
Она попыталась отползти назад, но израненный хвост подвёл — она осела, едва не рухнув лицом в песок. Ржавый меч окончательно выпал из пальцев. По телу пробежала судорога.
— Меня... поймали... в лесу... Я просто... я из деревни... с севера... У нас там... озеро... и горы...
По щекам текли слёзы, оставляя светлые дорожки на грязной коже. Она смотрела на Вика снизу вверх — с ужасом, но и с крошечной, почти угасшей искрой надежды. Искрой, которая не гасла даже сейчас, после всего, что с ней сделали. Толпа вокруг продолжала реветь, требуя крови, но в её глазах был только этот странный гладиатор с горящими зелёными глазами, который почему-то не бил.
— Вы... вы ведь убьёте меня?.. — Голос сорвался на шёпот. — Я не хочу умирать... не так... не на потеху им...
Плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Она ждала удара, и всё в ней — каждая мышца, каждая чешуйка на хвосте — сжалось в ожидании боли. Она уже чувствовала эту боль, представляла её, прощалась с жизнью, которая только-только началась.
Вик выпрямился. Обвёл взглядом ревущие ярусы — эти тысячи лиц, искажённых жаждой крови, эти рты, разверстые в крике, — и в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение. Не к ней. К ним. К этому городу. К этой арене. К этой планете, вселенной, которая упорно превращала живое в мёртвое. Троих гладиаторов, застывших в недоумении. Небо над ареной — равнодушное, голубое, бесконечно далёкое. И, казалось, принял какое-то решение. Он заговорил негромко, словно в воздух, но так, что она услышала каждое слово:
— Так всё, с меня хватит этих потех. Два месяца я махал мечом, кланялся, улыбался и притворялся, что мне есть дело до этих крошечных существ, до их дурацкой политики. Информации я так и не нашёл толком, зато насмотрелся на то, как люди радуются чужой смерти. С меня хватит.