Игорь Вардунас – Клетка (страница 29)

Но на беду колонии, ни «сюрпризов», ни растяжек, ничего подобного не оказалось.

Главное – за что?

– Да что ж вы… А? Кому… О-о-о-о-у-у-у-у… Вы кого? Кого?! Матушки. Вы что же делаете-то, а? Скоты. Кого сторожите-то? Да у нас смена вон новая подрастает… Вы на кого ее оставите-то?! Вот чер‑р‑рт, – схватившись за голову, выдавил Чулков. Он отвернулся от кошмарного зрелища и вдруг страшно заорал, да так, что даже через фильтры респираторной маски было слышно.

Грязным пятном метнулась из кустов испуганная пичуга.

– Па-ап? Папа, ты тут?

Еще раз тихонько постучав, Ася осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В этот раз всегда закрытый кабинет отца почему-то оказался не заперт. Торопился.

– Я на минутку. Просто сказать хотела. Мне заявку в рейдеры одобрили. Жду подтверждение на оружие.

Девушка редко бывала на рабочем месте отца. Хотя иногда заглядывала, помочь с уборкой по мелочам, ту же пыль протереть. Но кабинет Калинина все равно неумолимо ветшал и старел, требовались постоянные женские руки. А у отца и так дел хватало, поесть да поспать бы – уже хорошо. После матери Калинин не нашел в колонии новую женщину – ни жену, ни любовницу, хотя претенденток из соседнего корпуса было хоть отбавляй. От шестнадцати и дальше – выбирай не хочу.

Ася, зрея, даже раньше ласкать себя начала. Украдкой, в темноте каморки. Тело просило. Томилось. Выгибалось, натягивая мокрую от испарины ночнушку, зажимая ее между бедер.

Подростки в колонии быстро «поспевали».

Конечно, такая партия, да в таких условиях. Но Калинин так и не смог забыть маму. Ася, с одной стороны, гордилась им, с другой… С другой, грустила, видя одиночество отца. Когда мама умерла, маленькая Ася была отдана на попечение в гражданский блок, где и выросла на руках у бабок, регулярно навещаемая отцом, который попросту не мог разорваться между ней и работой. Девушка все понимала и не винила его. Все равно это был ее отец.

У осколка ее семьи даже не было фотоальбома. Ни единой карточки. Откуда? Снимать-то было не на что. Мобильники превратились в битый, разваливающийся хлам, которым играли дети, а вещи посерьезнее находились под строжайшим запретом. Хранились лишь пара снимков, сделанных на старенький пленочный «Зенит» – один из беженцев фотомастерскую в городе держал, пока какой-то олух фотик не разбил. Благо, проявить успели, а потом один из лебедей остатками реактивов «конкурента» по местному «бизнесу» заруинил.

Она прошла внутрь, оглядываясь. Легкий, едва уловимый запах одеколона, подаренного мамой на последнюю годовщину. Она помнила. Одному из сталкеров на вылазке выпал фарт – старая парфюмерка, которую не до конца обчистили.

Интересно, сколько у него осталось? На донышке, поди. Массивный стол с разноцветными телефонами, папками-файлами и зеленой лампой. Когда-то она под ним пряталась, играя и звонко хохоча. Теперь не поместится уже.

Испещренная пометками и цифрами карта области. Несколько застекленных шкафов и что-то уютное довоенное внутри, на стене позади кресла – портрет какого-то человека в строгом костюме на фоне российского триколора.

Человек смотрел на Асю внимательно-строго, чуть исподлобья и одновременно с хитринкой, словно после некоторого раздумья хотел потребовать какие-то «вполне конкретные варианты». Почему-то Асе в голову пришла именно эта, совершенно неуместная и странная фраза. Под взглядом этого человека становилось неуютно, внезапно ниоткуда накатывало непонятное чувство… вины. Хотелось объясниться и извиниться. За что? Перед кем? Этого человека наверняка в живых-то и нет давно. Кем он был, что занимал такое почетное место в кабинете, девушка не знала, может, давний папин друг?

Она продолжила осмотр.

Окно, естественно, с двойной решеткой. Аккуратно застеленная кровать, несколько стульев, пара коробок с бумагами, папки на столе. До отлучки отец разбирал архив. Вот их семейная фотография, которую Калинин берег как зеницу ока. Мама улыбается, обнимая дочь, родившуюся в Аду.

В Клетке. Как иногда говорила мама.

Еще живая.

Оказавшись ближе у стола, Ася заметила небольшую картину, которую раньше от взгляда закрывала массивная, выцветшая на солнце спинка кресла. Странное изображение словно распятого в круге обнаженного человека и план-чертеж «Лебедя». Рисунок был под стеклом и собран из каких-то неровных кусочков, среди которых одного не хватало. Ася посмотрела на это место и широко раскрыла глаза.

– Яшка…

Медленно подняв руку, она потянула холодеющие пальцы к рисунку…

В коридоре раздались шаги. Кто-то шел в кабинет, наверняка отец, начсмены или дневальный. Девушка заметалась по кабинету – выход через дверь был отрезан, к обители Калинина вел голый коридор, не дававший возможности спрятаться. Ася загнанно посмотрела на дверь…

Калинин вошел в кабинет. Прошел мимо кровати.

Сел за стол. Вздохнул.

Как же он постарел за эти годы, думала лежавшая в своем укрытии Ася. И так работа не сахар, а еще она и жена. Когда-то. Потом Катастрофа, потом смерть мамы… Потом эти жуткие письма. Может, к черту этих рейдеров, чего ей неймется, в конце концов? Придумала себе шило в жопе. Она у него одна осталась. Кто о нем позаботится? Лишний раз в кабинет обед принесет. Но что – так и жить?! Пеленки, муж, стареющий дед-отец…

Калинин вдавил кнопку внутренней связи.

– Федя. Болотова ко мне.

Ася, лежавшая под кроватью, была ни жива ни мертва. За окном на подоконнике сидел Яшка и изредка легонько стучал клювом по стеклу. Но хмурившегося над какими-то бумагами на столе, от чего на лбу пролегла широкая сладка, Калинина это не привлекало.

Вскоре из коридора донеслись недружные шаги и в дверь постучали.

– Да-да.

– Болотов, Юрий Петрович.

– Заводи.

– К стене. Голову. Руки.

Дверь закрылась, но шагов не послышались. Конвойный ждал снаружи на всякий случай, хоть Болт наверняка был в наручниках, да и вообще никогда поводов для крайних мер особо не подавал. Ну почти.

– Да садись ты уже.

Болотов послушно сел на край кровати, и над Асей, от страха вжимавшейся в пол, натужно скрипнув, просели пружины. Сказывались медвежьи габариты гостя.

– Смотри, друг, фигня какая получается, вот у меня табличка нарисована. – Сев за стол, Калинин поднял какой-то расчерченный лист, похожий на календарь. – Первого января пришел этот самый Дед Мороз, принес письма. А дальше такая петрушка началась, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Февраль – боец Николаев, март – боец Захаров и пекарь Черныш. В апреле «меток» не было, но за периметром погибли пятеро бойцов, включая Девятова. В мае весточки получили Труха, Карбид и Войлок. В июне сгинул отряд рейдеров. А в июле только одна смерть, но зато сам Герцог. Парни поговаривать начали, что Хмарь требует жертв.

В комнате повисла тяжелая пауза. Болт и невидимая Ася переваривали услышанное.

– А у меня еще одна мысль… Видишь штемпель? – взяв со стола один из многочисленных конвертов, Калинин постучал пальцем по знакомому оттиску «1984».

– Ну. На каждом конверте стоит.

– Знаешь, что означает эта цифра?

Болотов растерялся. Почесал бороду и пожал плечами.

– Ну, цифра и все. Мало ли… Отдел там у них какой, специальный.

– Отдел, – горько усмехнулся Калинин. – Какой отдел? У кого? Где? А раньше ведь оба зачитывались. Это же «1984» Оруэлла. А там было одно место, где люди подвергались пыткам и начинали верить в то, что не являлось правдой!

– Ты к чему это все? – настороженно спросил Болт. Ася тоже стала потихоньку терять суть разговора.

– А то, друг, – Калинин подчеркнул последнее слово, – что ты единственный, кто в составе самого первого отряда выходил в Хмарь и до сих пор жив. И еще: метки получали только те… про которых мы с тобой наедине говорили не слишком приятные вещи.

Помолчали.

– Сдается мне, – голос Калинина стал усталым, – эта гадина каким-то образом считывает мысли и желания людей, приводя их в исполнение. Точнее, мысли одного конкретного человека. Или двоих…

– Юра. – Кровать скрипнула: Болт привстал. – Ты же не думаешь…

– Да сядь ты, – устало махнул Калинин. – Я уже не знаю, что думать. Может, это все просто бред. Понятия не имею.

– Чего звал тогда? – все еще был насторожен Болт.

– К тебе лебеди вроде неплохо относятся, разузнал бы, чего да как…

– Ты че несешь?! Я не ссученный! – Тут Болт уже полностью встал с кровати, и Ася выдохнула: одна из пружин все-таки сильно давила на макушку. – И не крыса! Стучать на своих – на перо поставят. Не ожидал я подобного от тебя, Юрка!

– А я подобного ответа ждал, – грустно ответил Калинин, постучав стертой резинкой карандаша по одному из лежавших на столе конвертов. – Но решать что-то нужно и быстро прекращать эту хрень. Пока народ совсем не озверел и либо не перебил друг друга, либо…

– Либо что? – не дождавшись продолжения, с вызовом спросил Болт.

Калинин смотрел на конверт, продолжая водить по нему карандашом, и молчал.

Раздавшаяся в комнате трель телефона заставила Асю вздрогнуть.

– Да, – снял красную трубку Калинин. – Сейчас буду. Конвойный!

В комнату зашел боец и увел с собой Болта. Следом, накинув китель, вышел Калинин. Еще немного подождав, из комнаты бесшумно выскользнула Ася.

В кабинете Чулкова было собрано экстренное совещание. Сложившаяся ситуация стремительно выходила из-под контроля.

– Что мы тут сидим, как натуральные смертники? Надо попробовать прорваться сквозь туман! Ну и что, что там жуть!