Игорь Валериев – Ермак. Война. Книга седьмая (страница 17)
Ну, ты меня знаешь, мне веришь, любишь меня, и потому верю, не обиделась за И. А.
О «Лике»… Пиши, как тебе легче, твоему «дыханью»… мне было бы легче без «подмостков», без подставных лиц… а от себя. Тут какая свобода-то! Не надо обходить, условности по-боку: «ему показалось», «он подумал»… а открытой душой _п_о_е_ш_ь, что в сердце накопила, — свободно, широко, и как же откровенно, искренно… всю душку свою покажешь, девочка моя, детка милая… Люночка, ю-ночка… — увидишь сама. Ты отлично и в третьем лице даешь… — вот же, «Яйюшка»! Но тут, про «Лик»… Ну, испробуй, не торопись, работа трудная, возьмет сил… береги себя от изнурительной работы, готовленья для гостей… — мой дедушка, как надоедят гости, говорил: «гости гостите, а поедете… — простите». И уходил спать. Олька, сколько у тебя в кладовых-то укрыто! Как ты упомнила… — _к_а_к_ и я! Дивятся, а я только помалкиваю. Это же _н_е_ запомнилось, это же… само-строится, когда _н_а_д_о: это «память сердца и… Божья дара» (* Огромная у тебя «память слуха», ушки-то твои не спали! — ж_и_л_и!! и на-жили.). Он — в тебе. Ты — КрЕзуха, от Креза! — ты — _в_с_я, как я. «И мне даже страшно, как мы похожи…» — твои слова! И вот почему я не могу уже в твоем _д_а_р_е_ обмануться. Тогда я должен буду и себя, и все свое — охулить и отказаться от себя. Это невозможно. Ты — я=ты — вся подлинная, мой алмаз.
Сейчас увидел тебя под деревом, баварской крестьянкой — летняя! «Притупиться» к тебе _н_е_л_ь_з_я, — ты слишком многоцветна, _р_а_з_л_и_ч_н_а, — на тебя го-ды надо, чтобы… при-гля-де-ться только! Да и то… слишком у меня глаз «фасеточный», _в_с_е_ и-щет! А ему помогает пыл воображения. Золотистая ты была? _О_т_к_р_ы_т_а_я. Ну, дочь солнца. Ты понимаешь, когда «играет сердце». Ты _в_с_е_г_д_а_ со мной. И — как это ма-ло! Ольга, неправда, последние месяцы я всегда _з_в_а_л_ тебя. И если бы чудо, — смогла ты быть здесь! Утонула бы в Лувре. Где бы ни побывали! Вчера проходил мимо ресторана «Корнилов», — если бы с _н_е_й! _В_с_е_ представил. Опера. Музей человеческой культуры. Скачки-бега. Версаль, Трианон, Гран-Палэ. Тюй-ильри. Жарден де Плянт[32]. Булонский лес. Покатались бы на лошадке, в кабриолете, как до авто. Ели бы мороженое на террасе Шанз-Элизе, и ты бы зорко оценивала «моды». И была бы прелестней всех парижанок в свете. _З_н_а_ю. Поехали бы в Сен-Женевьев. Всенощную стояли бы в тихой Церковке122, и потом — слушали бы хор Афонского. Я бы не пустил тебя — просил бы! — на Эйфелеву башню. А Нотр-Дам!! — Олюнок мой, _м_о_я… — а тихие вечера, ты в кресле у стола..! Ты на кушетке, а я тебе читаю, сколько говорили бы, в-полслова… _в_с_е_ ловя..! — «Села на „тетиву“», — пишешь… — на «ти-ну»?! — м. б.? так говорят про ботву картофельную. Можно и — ботва, только не «тетива», тетива — это все натянутое, до палок легкой лесенки, в которую вставлены ступеньки. Или на Севере так. — Нет, я не ожидал «лучше» — про рассказ. Напротив, я ожидал некоторой «неуверенности»… — ты — молодец, умка, взял бы нежно тебя за розовые ушки и поцеловал бы — дружку. Но про «Яйюшку» — поразила _г_л_а_в_н_ы_м_ — в этом — _в_с_е! — чутким _с_л_у_х_о_м, богатством _р_е_ч_и, ее оттенками и — «музыкой родного». Ты — мастер, моя красавка, у, ка-кая ты..! Оль, я зову, зову, я жду-жду тебя… Зачем я страшился…?!! Утратить тебя страшился… — меня увидишь… Теперь мне все равно, — я хочу видеть тебя, ты лишь дыханье вина мне дала, я хочу пить… — пусть даже не касаясь стакана. Я хочу _в_и_д_е_т_ь_ твое _в_и_н_о, дышать им, видеть игру его в луче солнца, в зеленоватости месяца, и в хладе ночи предосенней… — в яблонях тебя увидеть, «баварочкой», «пушистой молодкой»… — слы-шать тебя хочу… _у_м_ твой осязать… — я же знаю, какой я стану робкий, закроюсь, как тебя увижу, и потом, стану чуть приоткрываться… не знаю… порой я бываю, становлюсь очень живым, как загорюсь… а ты… ты _в_с_я_ закроешься, мимозочка… ракушечка на воздухе. Только бы была здорова! О тебе молятся. Селюкрин… принимала? Он чудеса творит, говорит Алеша. Возьмет мно-го с собой, для родных наших. Да, это или воробьята или скворчата, скоро будут «сетками» носиться над толокой, у коров. Старые скворцы припускают детвору в стайки воробьят. Не называй — «Иван Сергеевич» — ре-жет! холодно мне. Ты так хорошо — уме-ешь… по-другому! А как хорошо — «Вань!» — так _б_л_и_з_к_о. Оль… — чего только не найду, как ласковей… но _н_е_ пишу. Как пьяный… о, мое вино! Оль, — мне, без тебя — _н_е_л_ь_з_я. И не было часа — знай! — даже ночью, в болях! — без думы о тебе. Оль, нет, нет… пиши, часто-часто… этим живу, _н_е_ могу… часы считаю… как Тоник я… смешно и стыдно бы… а — как дорога ты мне! Оль, так глубоко… — ни-когда..! В ужас прихожу от мысли… если бы вдруг… утратил… тебя не стало бы… — и — тут же — и меня не стало бы. Да. — Мамочка чем больна? Надеюсь, мне разрешат, этим и живу. И не стану вплотную работать, пока не увижу тебя. Оль, а после — ты..? да? Здесь найдем «светил» — проверят и без операции, не мучая, помогут. За тебя жизнь отдам, Олёк. Как хочу радовать тебя! Жду подлинника «Под горами». Что-то ты решишь о «Солнце мертвых»? О «Лике»… писать от «мужчины»123 ты совладала бы, да… но пиши _с_о_б_о_й! свободней, _в_с_я_ откройся, этим — захватишь, _д_ы_ш_и=живи в работе. Вот, ты привыкла к длинным письмам моим, но пишу тебе — _в_е_с_ь_ с тобой, _ж_и_в_у… — а _п_о_с_л_е_ — письма… не гожусь для _м_о_е_й_ работы, трудно перестроиться, отрешиться, «охладиться», да и отдача нервной силы, — ведь это некая растрата. В работе, я буду писать короче, но ты-то не лишай меня — себя. Ты моя Муза, мой свет, солнце мое! _Д_а_н_н_а_я, воистину — Дар. Люблю тебя не _ж_а_д_н_о, не алчно, — люблю светло, нежно — ведь ты моя детка-Оля, мой Оль, Олюна. Господь с тобой.
[На полях: ] Ребенком сажал подсолнушки, горошинки, лимонные и апельсиновые косточки, финички, «рожки». Лю-блю и по сию пору сажать, ростИть. А ты? Да, знаю.
Знаешь, еще в 5 классе гимназии я в комнате, в горшке выращивал огромные огурцы, назывались Рытовские, сам опылял.
Гимназистом — я _с_в_о_и_ огурцы Оле привозил. Какие тыквы!
Оль, я тоже люблю огород. Особенно — начало июля… огурцы когда, укроп, — к сентябрю морковь, репа, баклажаны, томаты…
1 сент. — 19 авг. Донской Божией Матери Крестный ход у нас. Пришлю тебе его.
О нервах я не понял: «я от vagus’a… a ты?»124 Объясни глупому. Vagus — блуждающий нерв, знаю. Ты пишешь «betont — ударяемый»? Не пойму.
Сколько для тебя в сердце! Завтра еще тебе _п_и_ш_у. Только бы здорова! Тебя бе-р-еч-ь надо!!!
Я пишу, Оль… на этой неделе закончу «Именины»125. Куличи, пирог. Суприз-подарок Горкина — папашеньке, и ночью — соловей, в октябре! Поет соловей в октябре!
Милая пучеглазочка!
О «набросках» И. А. напишу, и о моем плане, но _м_о_и_х_ «мелочей» совсем иной был бы подход, прием.
Тут духи «Жасмин». Но какой же это «Jasmin»?![33]
Отель?.. Ну, тебе видней. Почему мне тесновато у Сережи? Простор..? Нет, ты мой простор, ты, Оль! Я люблю простоту, на любителей. Но ты сама решай. Мне тесно, что я должен быть _т_в_о_и_м_ гостем… смущает. Я всегда _с_а_м. Правда, Оль. Ливень с грозой помешал бежать на почту, оставалось 10 мин. Завтра пошлю. Твой, детка милая, Вань, Ванёк, Ваня
21. IX.42 вечер
Милуша мой, Ваньчик!
Пишу тебе еще… Все думаю, думаю… сердцем как-то думаю о тебе. Ты, Ваньчик, только сожги эти письма, а то я бояться буду, что свою болезнь тебе еще передам. Но мне самой-то совсем хорошо: t° — вечером 35,8°. Это у меня всегда так после жара. Что было — не знаю. Как скучно лежать. Если бы встать завтра!
А знаешь о чем я думаю?.. Я вспоминаю год назад. Это был чудный, ясный день, тепло, как летом. Я писала тебе письмо. Я помню _к_а_к_ я тебе писала. Найди от 21-го. Наверное я не ошибаюсь. И во время моего писанья, кажется, принесли твое… Ах, как красиво расцветало чувство любви нашей, Ванечка! Мне так хорошо — тихо сейчас… Я лежу в своей «келейке», маленькой, но такой уютной… Хочешь, схему дам?[34] Она миленькая. Большое окно с желтым стеклом наверху, и оттого кажется всегда, будто солнце. На стенах немного, но милое сердцу — фото, картинки. Летом всегда цветы. Она светленькая, цвета — крем. А над диваном мягкий ковер, уютно. Мягкий свет лампы. Я только и стремилась к своему уголку. Мне радостно работать в ней. Тебе бы понравилось. Иконки — мои самые заветные. Лампадочку я тоже добыла. Твои пасхалики радость вносят. Как войду, — их и увижу сразу, в красном углу. Я люблю уйти в этот, хоть только маленький твой, но все же и твой уют. Тут ты в книгах, тут письма твои, твои розы сухие, твои конфеты, ты — сам.
А, если бы к тебе перелететь чудом! Я часто себе это рисую. И вот осенью опять иначе: я приезжаю вечером в Париж… еще не совсем темно, а сумерки, тоскливые, дождь, ветер, сыро, стальное небо… Трепетно шумит отливающая листва, трепетно стучит сердце. Мне страшновато, как перед экзаменом. Сдаю багаж, бегу налегке. Не зная улиц, кручусь-кручусь. Вечностью кажется мне это искание тебя. И вот: rue Boileau. И тут уже только дом… О, как бьется сердце! И вот нашла. Дома ли? А если нет? И этот дом, и безнадежный ветер, и темнота… И я звоню. Я не угадываю за затемненными окнами, есть ли у тебя свет. Я звоню в темноту… И вот — шаги. Молнией несется: м. б. не один? м. б. гости? М. б. даже выйдет открыть дверь услужливый посетитель? Но это миги… Дверь открыта, и я ничего не вижу, не понимаю, я вся волнение… И… это — ты передо мной. Я в миг тебя узнала… не могу идти мыслью дальше… Как тепло, как уютно, как чудесно-родно у тебя… И как это чувствуешь еще в сто раз ярче с дождя и ветра, и исканий, и волнений…. Ты, конечно, суетишься, ты взбит весь, ты хлопочешь. Мы хватаемся то за одну тему, то за другую. Потом бросаем и ту и другую — просто смотрим друг на друга, смеемся, плачем. И наконец с грехом пополам устраиваем чай и сидим уютно у твоей лампы. И я уж знаю твое кресло, я в нем тону, блаженно отдыхая и от пути и от волнений. Шумит сентябрь (?) октябрь (?) дождем и ветром, а у нас так дивно тихо, тепло, уютно, радостно и… светло-светло в сердце. Ах, я так все вижу, так ярко, что у меня сердце и вправду бьется. Потом ты помогаешь мне устроиться где-то, и мы прощаемся до завтра… А ночь так длинна… не спится, город спит, все тихо, а не спится, кипят думы, все нервы по-своему проснулись. И утро… какое ясное, умытое какое-то, и тихо… Ни следа дождя и ветра. Холодновато, золотятся клены. Как радует меня все это. И Париж своей новизной мне, и этот холодок осенний, все радостно гармонизует с… этой давно желанной встречей. И я бегу, не позавтракав (не глоталось) к… rue Boileau… Не доходя еще… вижу… ты… Ты тоже не спал, конечно (плохо это, Ваня!) и тоже не мог один кушать. Мы смеемся. Мы всему рады. У тебя столько света, как чудесно, как радостно… какое счастье мне!