Игорь Валериев – Ермак. Война. Книга седьмая (страница 19)
[На полях: ] Как я люблю тебя, Олюночка! Как это сильно во мне и светло.
Умоляю тебя, не вздумай принимать, если знахарка что даст!
6 ч. вечера должен встать и идти на почту.
10. XI.42 8–30 вечера
Олюночка-золотая, только из твоего сердца могла родиться эта открытка139,— вот она, — ласточка залетная, целую ее, — _ж_и_в_о_е_ сердце твое в ней. В_с_е_ в ней: и великая любовь твоя, и мучительная тоска-тревога. Так мне понятно все это, — это же и во мне, _м_о_е. Оля, мне лучше — и _б_у_д_е_т_ лучше. Я — спокойней. Вчера немного гулял. Дни — золотые, крепкие, но мороза еще не было. В такие-то вот дни — быть бы у тебя, дышать в садах, пить крепкий настой осенний, — легкое, холодящее вино! Оно всегда бодрит меня, влечет к работе. Болей нет, но к вечеру чувствуется кислотность. Уколы «histropa» кажется, полезны, но они «о двух концах»: если делать их близко — по времени — от приемов пищи, можно остановить пищеварение — и тогда — тошнота с последствиями. Это я точно установил, и велел сестре милосердия брать не 3/4 centimètrecube[37], a 1/2 — для последних 4-х уколов. Аппетит хороший — утром и в 2 ч. — к вечеру — я довольствуюсь горячей водой с молоком и 2 сухарями с маслом. Думаю, что вес мой — во всяком случае, не падает — м. б. даже «обрастаю»… Самочувствие лучше. Крепко возьму себя в руки, буду соблюдать диету, — м. б. от мяса на время откажусь. Надо дать отдохнуть estomac[38] и проч.! — Пишу тебе в постели, поленился — не вставал сегодня. Мне покойней так. Родная моя, в целом мире — единственная! Кляну себя, что писал 29-го X140, — встревожил тебя своей «панихидой»… Но, Оля, не могу и таить от тебя — открываюсь тебе в тоске, — будто ищу у тебя защиты, _с_в_е_т_а… Прости, голубка. Я целовал, глазами-ресницами ласкал письмецо твое. Ско-лько в нем..! — слышу я за этими строчками..! И как понятно это горькое — быть на чужом веселье со своим горестным сердцем141. Олюночка, пойми же меня! Дождись меня — я _д_о_л_ж_е_н_ к тебе приехать! И, Бог поможет, — приеду. Что мне говорить — о счастье _н_е_с_б_ы_т_о_ч_н_о_м — увидеть тебя здесь? Но не жалким хотел бы встретить тебя… — и — о, как страшусь! — если ты заболеешь здесь, это будет ударом мне, — боюсь и думать, — _к_а_к_и_м! Я всегда мог бы лечь в клинику-лечебницу, хорошую, _ч_а_с_т_н_у_ю, — боюсь госпиталей! — но не хочу, это меня придавит. Ведь _в_с_е_ в моей болезни — кажется, определилось, — надо: терпение — и волю. Моя «Арина Родионовна» приходит в 8 ч. утра, уходит — часа в 3. Все мне сготовит, подаст. Стучит, возится в другой комнате, (на зиму моя огромная — «студия»? — разделена, мой «заломчик-альков» вместе с кабинетом) — и мне не так одиноко, если нет захожих. Я не умею совсем рисовать (бездарен!), но попробую дать тебе некоторое представление о моей квартире. Вот как (окна на Boileau) на запад-юго-запад[39]. Нет, как бездарно нацарапал. Будут топить, а пока — малый радиатор, есть и еще два, в запасе, на случай морозов.
Олечек, в сердце схоронил твой порыв — приехать и все мне устроить, меня устроить! Как я _с_л_ы_ш_у_ твое сердце! Как _в_и_ж_у_ — знаю _в_с_ю_ тебя, несравненная! Знаю: ты можешь сделать, и как же ценно!! Как _п_ь_ю_ нежность-любовь твою! Она меня исцелит, — только одно твое _д_в_и_ж_е_н_и_е! На коленях перед тобой, целую твои ножки. Но, Олечек, не делай этого… за тебя в тревоге! И все равно, _н_и_ч_е_г_о_ нельзя провезти, _в_с_е_ отбирает или голландская, или французская таможня. Анна Семеновна не раз убедилась. Ну, что ты можешь мне привезти, чего я — при известных усилиях, — не мог бы найти здесь? И даю тебе слово: если бы мне стало вдруг хуже — я сам попросился бы в клинику. Теперь я хоть за тебя спокоен: ты _д_о_м_а, всегда возле тебя дорогое твое — мамочка, Сережа, и будут приняты все меры.
Глухая осень, — холода, пойдет непогодь, — ив такую пору, в современных условиях, — тебе, — всегда под угрозой болезни! — быть в трудной дороге (в поездах битком, нельзя тебе!!), на-юру, в чужом Париже, (пусть и в удобном отеле). Когда твой Ванёк «скрипит». Ну, случись с тобой… — я… _ч_т_о_ я-то буду…?! Изведусь. А ты — будешь беспомощна. Знаю, о тебе будут заботиться, да, — и как еще! Юля _в_с_е_ сделает, по моим указаниям… в_с_е!! Но мы с тобой — источим последние силы — в тревогах смертных. Не надо делать такого _с_и_л_ь_н_о_г_о_ опыта. Светик мой, — о, чудесная-призрачная моя! — в иные миги мне так представится… — будто сон мне снится, _с_о_н_ _о_ _т_е_б_е! — так для меня это несбыточно — щедрая Милость Господня..! — Ты, _я_в_л_е_н_н_а_я_ мне! Я молю Господа — ущедрить Милость — дать мне увидеть тебя, поклониться тебе, душа родная, моей дружка.
На днях А. С. Будо едет по делам в Голландию, возьмет мою книгу для тебя. Это — забытый мною! — II-й том моих сочинений, выпущенный Петербургским союзом писателей в 1912 г.142 (после был переиздан, причем я исключил рассказ «Иван Кузьмич»143. Почему — не знаю). Перечитал теперь и вижу — для _т_о_г_о_ Ив. Шмелева — рассказ приличный, психологически выписан удовлетворительно — и — по характеру — _м_о_й! — Не знаю, дам ли еще что газете. Печально, что не пришлось изложить мои взгляды на жизнь и мир… а без повода (если негде печатать!) я теряю «толчки» к писанью. А как я горел! И как бы мно-гое выперло из души! — В ночь на понедельник — 9-го XI — видел покойную матушку! Не помню, ко-гда еще видал! Она, похудевшая, в белесом платьице, хочет, словно, меня увидеть… и вот, кто-то слева, м. б. Оля покойная, _п_о_к_а_з_ы_в_а_е_т_ на меня, а я где-то на 3-м — заднем плане[40].
Матушка, кажется ничего не сказала, смотрела, как бы жалея меня. А я что-то сказал, — я не помню. Просил..? или — приветствовал… Мне было радостно — увидеть старенькую, и я почувствовал, что она — _р_о_д_н_а_я_ моя, и я люблю ее, и мне жалко ее… почему? Теперь мне больно, как мало был я с ней ласков, как не умел быть ласковым с ней! Надо было хотя бы переломить, для нее, перестроить что-то в душе. Она не умела — или очень редко умела, и так неуклюже! — ласкать детей. Что же, она не виновата, не умели воспитать в ней ласковость, суровая семья была у ней, училась и жила в институте (Елизаветинский институт в Москве)144, очень хорошо училась, с наградами, почти из института — замуж, не по любви, но жили с отцом хорошо, у него был такой _я_с_н_ы_й_ характер, _м_и_р_н_ы_й, — чуткий душевно был он, даже (в то-то время!) служащих _н_е_ _м_о_г_ обидеть или прижать… Да вот: иной раз воротится домой часам к 11 вечера. Кухарка спит. Все спят. Осторожно разбудит — «Татьянушка, сделай-ка яишенку… прости уж… есть хочу…» — не любил ресторанничать или по трактирам, — она на таганке, на лучине, изготовит — в 5 шт. глазунью… — подаст тихо в столовую, (снизу из кухни) — валенки всегда, чтобы не стучать. Отец — помню! — калач так вкусно над яичницей разломит, (крупные золотые запонки сверкнут на чистых крутых манжетах, — он без жилетки, _н_о_ч_н_о_й…) — «Погоди-ка, — скажет шепотком, на-ка… не серчай, что побудил…» — и — двугривенный. Та — «да что вы, Сергей Иванович… да я всегда рада… как же так голодным спать…» Всегда любил наградить. А если кого обидел… погорячился… весь день сам не свой… О, _к_а_к_ это ценил народ! И как я, я, маленький, _ч_у_в_с_т_в_о_в_а_л… до слез!! Я всегда страдал, и ка-ак! — если кого увольняли. И очень не любил увольнять. Как любили его, и как ходили за ним, когда он заболел смертно… и как же страдал! Вот мне и жутко писать последние очерки «Лета Господня». Но надо. Дал бы Господь войти в силу. Одиннадцатый час. Тошноты нет, но небольшая renvoi[41]. Завтра заставлю себя пойти пройтись. Почти бросил курить: два раза в день по 1/3 папироски.
[На полях: ] 11.XI — Утром твое письмо 5.Х1144а. Целую. Да, сердцем страшусь за тебя — пойми! И хочу видеть тебя в Париже, но разум говорит: _н_е_л_ь_з_я, нет. Страшусь за тебя — пойми!
Я — старовер, — больница для меня — ужас, не верю во французское лечение, и — французским сестрам.
Процесс моего пищеварения, — вполне хороший, только вот отрыжка дрожжами — очевидно, залеживается.
Желудок очень расширен и опущен.
Не заметил — как кончил 2 лист. Целую, деточка, Оля моя. Пиши. Твой Ванёк
12. XI.42
Милое мое солнышко, родной Ванюша!
Письмо твое сегодня, — и как я счастлива, что тебе получше. Видишь мой дорогой, — ты, как я и думала, перепринимал лекарств. Господи, что же мне сделать, чтобы попитать тебя?! Анна Семеновна _д_о_л_ж_н_а_ (!) обязательно взять от меня все, что я ей соберу. Я сама стесняюсь многим ее отяготить, но хоть немного-то!
Я ей на Rusell пишу, чтобы заранее мне она сообщила, а не в день отъезда, а письмо пришло 2 дня после ее отбытия. Я хлопочу о своей поездке в Париж, но из-за вчерашних событий м. б. еще новые затруднения встретятся. Мой друг, могущий мне помочь, уехал как назло до сегодня или завтра в Париж, а без него нечего и пробовать. Мне доктор мой сказал, что, если van Capellen мне не мог помочь в болезни, то в Голландии не к кому обращаться больше, что помощь парижского врача можно только приветствовать. Дал и бумажку. Напиши же еще и адрес и имя urolog’a, знаменитого у вас. Есть же!? Пока что я собираюсь только к Марининому и твоему Antoine. Посмотрю, что выйдет из моей просьбы. Я только и живу этой мечтой. Я извожусь думами о тебе, Ванёк, ночи не сплю, воображая тебя одиноким в болезни. И этот холод! Эту ночь у нас был о. Д[ионисий], — ночью страдал желудком — язва, операция была уже у него. А я, слыша его муки, о тебе думала. Господи, что же мне для тебя сделать. Я грешу досадой на то, что вот Анна Семеновна, Елизавета Семеновна, «Юля» и прочие тебе помочь могут, а я только бессмысленно развожу руками…