Игорь Усиков – Аудитор жизни. Пустые могилы. Полные архивы (страница 2)
– Ты уверен, Лёша, что она одна такая? – Жора впился взглядом в Пушкина, и тот съёжился, как под гранитной плитой.
– Боюсь, нет, Борис Демидович, – прошептал Пушкин, отводя глаза и теребя пуговицу на обшлаге. – Я после этого… ну, меня как током ударило… Проверил ещё несколько – из последних «ложек», чьи урны ещё не забрали. Ещё три – пустые. И одна… почти пустая: на донышке совсем чуть-чуть… серого… будто кто-то очень торопился…
Ледяной ручеёк пробежал у Жоры по спине под шёлковой рубашкой. Четыре. Это уже не случайность. Это система.
Он взял себя в руки. Украсть прах? Бессмыслица. Значит, не грабёж. Это – чистая, канцелярская война: удар отсутствием, аккуратная пустота вместо следов.
– Дальше, – сказал он.
– Я проверил журналы доступа к архиву… ну, где отмечают, кто брал дела участков для сверки… По всем четырём – двести двенадцатый, сто пятый, триста сорок первый и восемьдесят восьмой – за последнюю неделю были запросы.
– Кто?! – рявкнул Жора так, что Пушкин подпрыгнул и едва не выронил папку.
– Не знаю! Подпись неразборчивая, закорючка! Почерк чужой. И оформлено странно – не по обычному регламенту, а будто по внутренней директиве… из мэрии или из области. Штамп нечёткий: «Комитет по…» – дальше не разобрал…
«Область. Директива. Пустые урны.» – слова сложились в чёрный узор. Это была не халатность. Это была методичная атака, вбитая в бумагу.
– Эту проверяющую из области… фамилию не помнишь? – спросил он ровно, но голос предательски дрогнул.
– Нет. Что-то не наше… вроде Тёплая. Или Теплова. Она с директором крематория, с Армине, общалась. Про новые инструкции говорили, про учёт…
Тёплая. Снова это имя. Оно прозвучало в мёртвой тишине кабинета, как холодный смешок.
Жора перевёл взгляд на окно. Там, за стеклом, мерцала его территория – кварталы памятников, фронт слепых плит, длинные линии живых и мёртвых денег. Он знал каждый шов на этой карте. И вдруг понял: где-то на этом полотне уже режут ножом – тонко, незаметно, но до крови.
– Значит так, Лёша, – он подошёл вплотную, навис, глядя в переносицу, чтобы тот не мог отвести взгляд. От Жоры пахло дорогим табаком, коньяком и первобытной опасностью старого хищника. – Идёшь в архив и забываешь всё, что видел. Все пустые урны, все запросы. Это тебе приснилось. Если кто спросит – всё по регламенту. Никаких аномалий. Порядок.
– Но… если эта Тёплая спросит про журналы? – губы Пушкина дрожали так, что слова норовили распасться.
– Никто не придёт, – Жора положил тяжёлую, костистую руку ему на плечо. Рука была холодной, как обломок льда. Пушкин почувствовал настоящий могильный холод сквозь тонкую ткань пиджака. – Ты ведь не хочешь сам стать «ложкой», Лёша? Безымянной. В чистом поле.
Животный ужас в глазах архивариуса чуть заметно сменился покорностью.
– Нет… Я буду молчать. Клянусь… могила.
– Молодец. Иди. Храни тайны мёртвых. Не болтай о них живым.
Пушкин, пятясь, выскользнул из кабинета, оставив после себя тонкий след страха – почти запах, который впитывается в бархат и дерево лучше любого освежителя.
Жора остался один. Прошёл к бару из чёрного мрамора, налил себе полный стакан коньяка. Выпил залпом. Огонь обжёг горло, но не принёс тепла. Он был в западне. И злило не это – злила красота чужой игры: чисто, сухо, без крови. Пустая урна страшнее полной – её не продашь, её будешь бояться.
Он сел на край гроба-стола, достал из нижнего ящика деревянную коробку с ключами и магнитными карточками от подсобок крематория – запасной комплект, о котором знали двое. Бросил взгляд на телефон службы охраны – отдельная закрытая сеть. Мысленно пробежал людей: копальщики, смена печников, кладовщик, дежурный по залу, бухгалтерша, что ведёт «серый» прайс, водитель «холодка». Кто мог пустить эту бритву внутрь? Или это не люди – это бумага? Бумага всегда режет глубже.
Хирург всплыл в памяти сам собой. Человек-тень, его бывший заместитель: вежливая улыбка, ровные руки, глаза, которые никогда не моргали, когда говорили о деньгах и смерти. «Времена изменились, Демидыч. Понятия кончились», – сказал он на прощание. Вроде ушёл без скандала. Вроде – по уму. Но Хирург знал всё: где лежат «ложки», кто на них стоит, как устроена бухгалтерия воздуха.
На старом кнопочном телефоне «Nokia», лежавшем на гробе-столе, мигнул экран. Короткий звук – как сухой щелчок предохранителя. Пришло смс-сообщение: всего два слова – «Кирпичный завод».
Сердце на мгновение сбилось с ритма, затем стало бить тяжело и глухо, как похоронный колокол в пустой церкви. Кирпичный завод – его неофициальный «банк». Схрон. Там, в бетонной кишке сушильного цеха, за фальшпанелью, лежали аккуратные брикеты чёрного нала – перетянутые датской изолентой пачки – и главное, несколько папок: компромат на всех и вся. Его страховой полис от конца света. Доступ имели только двое: он и Хирург. Хирург ушёл. Следовательно, сообщение означало одно из двух: либо туда уже сходили, либо хотят, чтобы он туда поехал. И в обоих случаях – его тянут на свет.
Жора долго смотрел на экран, затем – на пустую урну. Две точки на карте рушащегося мира. Они связаны, как артерия и нож.
Он встал. Подошёл к окну. Дым из трубы крематория всё так же лениво полз в небо, смешиваясь с низкими, свинцовыми облаками. Теперь этот дым казался не символом власти, а предвестником пожара. «Если гореть – то не дровами…» – машинально мелькнула строка старого кладбищенского анекдота, и он оттолкнул её, как дурную примету.
Открыл сейф. Достал пистолет – старую, самозарядную, вылизанную «Чешку» – проверил магазин. Рядом – плоский GPS-маячок, который он охотно ставил на чужие машины. Сегодня – поставит на свою. Сверху – папка с печатями его фирм-прокладок, пара чистых доверенностей, и конверт с новым паспортом на имя, под которым он числится в трёх гостиницах и одном пансионате у моря. Он не любил паниковать. Он любил готовиться.
Телефон городской охраны отсекал внешние линии. Жора нажал две кнопки, дождался ответа.
– Сёмин? На центральные ворота – никого. Смену не трогаем. Внутренний периметр – по второму кругу, но без фанфар. Камеры на четверть прибавьте. И слушай, – его голос был ровен, будто он интересовался погодой. – Любой запрос «из области» – в бухгалтерию. Пусть скажут, что готовят отчёт. Тяните время.
– Понял, Борис Демидович.
Он отключился. Вернулся к гробу-столу, достал «Беломор», размял папиросу корявыми, сильными пальцами, сунул в угол рта. Чиркнула зажигалка. Горький дым наполнил лёгкие, но не успокоил. Секунду он прислушивался к собственному дыханию и к тишине дома, в которой отзывается каждый шаг охраны на первом этаже. Дом – как череп: звуки блуждают, находя пустоты.
Он снова посмотрел на урну. Смешно: столько лет торговать землёй, воздухом и молчанием, и проиграть – пустоте. Но пустота в умелых руках хуже бомбы.
Он подошёл к стенному шкафу, отодвинул фальшпанель. За ней – узкий сейф с документами на часть «ложек» и черновые книги. Он вынул только одну – за год, когда начинали «обхоранивать» ряд возле купеческого склепа. Лишние бумаги – это крик. Сегодня надо молчать.
Телефон снова мигнул. Второе смс-сообщение: «Не тяни».
Жора усмехнулся без улыбки. Значит, за ним смотрят. Хорошо. Пусть смотрят. Он всегда считал, что лучший способ исчезнуть – пойти навстречу. В открытую.
Он надел пальто. В карман внутренний – «Чешка», в другой – запасной телефон. Ключ от «Ленд Крузера» лёг в ладонь. В зеркале у дверей на него посмотрел мужчина с серыми глазами и лицом, которое люди называют властным, чтобы не сказать – опасным. Лицо стало чуть старше за последние годы, но жёстче – нет. Слишком много видел, чтобы быть мягче.
У выхода он задержался на шаг. В коридоре, где висели фотографии – открытия новых участков – его взгляд зацепился за снимок десятилетней давности: он и кто-то из умерших старых копачей на тракторной тележке, везут гранитную плиту. Оба смеются. Пыль, солнце, молодость преступного счастья. «Понятия кончились», – прозвучало в голове. Если кончились – значит, начинается математика.
Он прикрыл глаза. Быстро, сухо пробежал план. Кирпичный завод – три входа, одна живая камера у сторожки, он её чинить не стал принципиально, две глухие по периметру. Сигналка схрона автономна – только его брелок. Но брелок можно считать. Значит, возьмёт второй комплект и вход откроет через техническую щель, с которой знаком только он. Влетит, как ветер, выйдет камнем. Если там пусто – будет война бумаге. Если не пусто – война людям.
Он щёлкнул выключателем. Бархатные шторы потяжелели в темноте, и кабинет растворился, как сцена после финального поклона. Только гроб-стол блеснул на секунду – лак собрал остаток света и отпустил.
Во дворе охранник распахнул калитку. Ночь ещё не началась, но серый день уже умирал. Ветер с кладбища был холоден, словно дул из открытой печи. Сигналка машины пикнула коротко. Он сел за руль, завёл. Мотор ответил ровным низким урчанием – голосом зверя, который давно приручили, но забыли, что он зверь.
Выезжая на просёлок, Жора набрал номер.
– Армине, – сказал он, когда в трубке щёлкнуло. – Документы по выдаче урн – стоп. Любой запрос – только через тебя. Кто придёт – улыбайся мол, готовишь отчёт. Понимаешь? И, Армине… будь осторожна. Сегодня воздух наэлектризован и нервен. Не трогай металл языком.