Игорь Углов – Кайран Вэйл. Академия Морбус (страница 38)
— Материал… — её голос был безжизненным, констатирующим. — Полный поглотитель. Никакого резонанса. Никакой эмиссии. Абсолютный нуль. — Она обернулась ко мне, и в её глазах отразилось леденящее понимание. — Если твой дар, Кайран, — это способность создавать активную, жаждущую пустоту… то это — её законсервированная, мёртвая противоположность. Антипод. Обратная сторона твоего проклятия.
Я подошёл ближе, превозмогая инстинктивное отвращение, заставлявшее всё нутро сжиматься. Моя внутренняя пустота, мой вечный голод, встрепенулся. Но не с вожделением. С чем-то иным. С тревожным узнаванием? С глухой, животной ненавистью к собственному бездушному отражению? Сложно было понять. Это было похоже на встречу с собственным трупом, идеально забальзамированным и выставленным на всеобщее обозрение.
— Что будет, если… активировать механизм? — спросил Леон, и в его голосе борьба учёного с инстинктом самосохранения была слышна как на ладони.
— Не знаю, — ответил я честно. — Но если сюда по трубам из тех «мёртвых зон» стекает всё, что система отфильтровала как шлак… то внутри должно быть… Всё. Концентрат. Выжимка из всех кошмаров, всех проклятий, всех сломанных душ и извращённой магии, что Морбус произвёл за века. Чёрная дыра, набитая отбросами.
Бэлла резко, с силой, которой я от неё не ожидал, дёрнула меня за рукав, оттаскивая от стены.
— Никаких экспериментов. Ни сейчас. Ни потом. Никогда, если мы не будем на все сто уверены в том, что делаем. — Её пальцы впились мне в предплечье. — Это не просто слабое место в броне, Кайран. Это… выгребная яма. Канализационный коллектор всей этой чудовищной архитектуры. Сунуть туда руку — не значит рискнуть быть укушенным. Это значит добровольно нырнуть в сгусток её экскрементов. Тебя не поглотит. Ты растворишься. Исчезнешь. Станешь ещё одной каплей в этом море дерьма.
Она была права. И в то же время — нет. Эта «выгребная яма» была ключом. Если здесь происходил конечный метаболизм системы, её финальное преображение отходов в… во что-то ещё, то здесь был сосредоточен самый главный её процесс. Здесь билось её самое грязное сердце.
Мы не тронули. Сделали бессмысленные замеры (приборы Бэллы зашкаливали в ноль и визжали тихими, жалобными звуками), я старался запечатлеть в памяти каждый изгиб рельефа в углублении, а Леон сделал несколько набросков. Потом мы ушли. Обратный путь наверх, к слабому свету грибных светильников и далёкому гулу жизни, казался бесконечно долгим, будто мы покидали не просто помещение, а иное измерение.
Вернувшись в нашу клетушку номер семь, мы долго молча смотрели на карту. Теперь в самом её центре, в основании башни, красовался новый символ — не точка, а чёрный, жирный круг. «Редуктор». Желудок левиафана.
— Теперь мы знаем, где оно бьётся, — наконец нарушила тишину Бэлла. Её голос был усталым, но в нём вновь зазвучала знакомая сталь. Страх, как опытный диверсант, снова ушёл в тень, спрятался за ширму действия и планирования. — Мы определили цель. Но теперь нам нужен уже не план исследования. Нам нужен боевой протокол. Потому что всё, что мы делали до сих пор, — это разведка боем, партизанские вылазки. А то, что впереди… это высадка десанта на берег, охраняемый всеми силами ада. На самый грязный, самый охраняемый его берег.
Она подняла на меня взгляд, и в её глазах не осталось и следа той недавней, жуткой уязвимости. Была только холодная, отточенная решимость. Сталь, закалённая в горниле страха за меня.
— И ты, Кайран Вэйл, не сделаешь ни шага в сторону той стены без моего прямого, чёткого, однозначного приказа. Ты понял меня?
Я понял. Это был не ультиматум партнёра. Это был приказ командира, отданный солдату, от которого зависит не просто победа, а смысл всего их общего пути. Ценой его нарушения была бы не ссора. Это была бы её внутренняя катастрофа. И я не мог этого допустить.
— Понял, — кивнул я, и в этом простом слове была клятва.
Мы нашли желудок чудовища. И теперь нам предстояло решить задачу, от которой зависело всё: как, чёрт возьми, вскрыть этот желудок, не будучи самим переваренными заживо и не растеряв по дороге последние остатки собственной человечности.
Глава 20. Нож в тени
Тишина после открытия «Редуктора» была особого рода. Это не была тишина бездействия — это была тишина перед выстрелом, густая, напряжённая, наполненная не произнесёнными мыслями и не сделанными шагами.
Мы с Бэллой и Леоном продолжали заниматься рутиной: лекции, практикумы, наши полуофициальные «проверки» (теперь тщательно избегающие центральных зон). Но за этим внешним слоем нормальности кипела работа. Леон рылся в архивах, пытаясь найти хоть какое-то упоминание о принципах работы «Редуктора», любые свитки, записи о его обслуживании. Бэлла составляла карты патрулей, циклов активности Сердцевины, расписания дежурств старших архивариусов — всё, что могло создать окно возможностей. Я же тренировался. Тренировался до изнеможения, до головной боли и кровавых носов, под её неусыпным, строгим взглядом.
Она превратилась в самого безжалостного тренера. Её страх за меня трансформировался в ледяную, почти садисткую требовательность.
— Снова, — её голос звучал как удар хлыста в тишине комнаты семь. — Ты дрожишь. Дрожь — это вибрация. Вибрацию почувствуют. Ты должен быть гладким. Холодным. Как вода в колодце подо льдом.
Я стискивал зубы, вытирал пот со лба и снова погружался в медитацию. Задача была чудовищно сложной: создать не просто иллюзию слабого магического поля, а полное, абсолютное его отсутствие — ту самую «мёртвую тишину», что исходила от Редуктора. Но не как пассивное состояние, а как активный щит, оболочку, которую можно накинуть на себя по желанию. Мой дар сопротивлялся. Голод воспринимал эту задачу как противоестественную — зачем создавать пустоту вовне, когда можно просто поглотить всё внутри? Но Бэлла была неумолима.
— Он ищет не магию, — объясняла она, расхаживая передо мной. — Ищет аномалию. Разрыв в узоре. Твоя натуральная пустота — такой же разрыв, как вспышка пламени в темноте. Ты должен стать не тьмой, а фоном.
И я пытался. Я представлял, как моя внутренняя пустота не расширяется, а сжимается, уплотняется в сверхплотное ядро где-то в центре грудной клетки, а всё остальное пространство моего тела и ауры заполняется… ничем. Совершенно нейтральной, инертной субстанцией. Это было похоже на попытку удержать в сознании одновременно и форму вазы, и форму кувшина, не давая им слиться. Боль от умственного напряжения была острой, жгучей.
Как же мне не хватает его советов, и поучений. От древнего Голоса осталась лишь память как его наследие.
— А есть вариант лучше? — мысленно огрызнулся я, чувствуя, как под веками пульсирует боль.
«Стань настолько громким, чтобы твой шум слился с общим рёвом. Стать частью системы. Но это… опасно другим образом.» — повторяла Бэлла.
Стать частью системы… Мысль вызывала тошноту. Но Бэлла, как всегда, указывала на неприятную правду. Наша партизанская война могла иметь только один конец — открытое столкновение. И к нему нужно было готовиться не только умением прятаться, но и силой.
Именно в этот момент напряжённого затишья пришёл Сирил.
Он вызвал меня не через кристалл, и не через посыльного. Он появился сам, в дверях комнаты семь, как раз когда мы с Бэллой заканчивали разбор карт патрулей. Его появление было настолько бесшумным и внезапным, что даже Бэлла вздрогнула, не успев скрыть мгновенную вспышку паники. Я просто поднял голову и встретил его каменный взгляд.
— Вэйл. Ситцен, — кивнул он, входя и закрывая за собой дверь. Его движения были экономичными, лишёнными всего лишнего. Он обвёл комнату взглядом — карты на столе, прибор Бэллы, блокнот Малхауса (заботливо прикрытый пустым листом), — но не прокомментировал ничего. — Ваш проект демонстрирует… усердие. Частота и детализация отчётов возросли.
— Мы стараемся быть полезными, — ровно ответила Бэлла, мгновенно вернув себе маску вежливой, деловой ученицы.
— Полезность — понятие растяжимое, — Сирил остановился напротив стола, положив ладони на спинку свободного стула, но не садясь. Его серо-зелёные глаза изучали меня, будто рентгеном. — Можно быть полезным, выполняя конкретные задачи. А можно — предоставляя информацию. Стратегическую информацию.
В комнате повисла тишина. Я чувствовал, как Бэлла рядом со мной замерла, превратившись в статую.
— Я не понимаю, о какой информации идёт речь, — осторожно сказал я.
— О настроениях, — чётко выговорил Сирил. — О тенденциях. О тех подводных течениях, которые не отражаются в официальных рапортах, но которые определяют климат в стенах академии. Вы, двое, имеете уникальный доступ. Вас видят. О вас говорят. К вам… тянутся. Даже если вы этого не хотите. Вы — необычный магнит. И магниты притягивают не только пыль, но и железные опилки. Мелкие, но показательные.
Он сделал паузу, давая нам понять, что это не предположение, а констатация факта.
— Дом Костей, — продолжил он, — это прежде всего аналитический центр. Наша сила — в информации. В её сборе, проверке, интерпретации. Внешняя разведка — удел Шёпотов. Внутренняя… это наша прерогатива. И сейчас, в свете последних событий, внутренняя ситуация требует особого мониторинга.