Игорь Углов – Кайран Вэйл. Академия Морбус (страница 37)
Слово упало между нами, тяжёлое и зловещее. Я вспомнил тот звук, услышанный мной в первые недели — далёкий, методичный, неумолимый скрежет, будто где-то в толще стен точили гигантский каменный нож.
— Нам нужно найти его, — тихо, но очень чётко произнесла Бэлла. Это был не вопрос и не предложение. Это был приговор, вынесенный ею самой себе и нам. — Центральный узел. «Пищеварительный тракт». Если мы поймём, этот метаболизм, как он перерабатывает свои отходы… мы найдём самую грязную тайну. И, возможно, — ахиллесову пяту.
Раньше Бэлла была расчётливым тактиком, холодным аналитиком, хирургом, планирующим операцию на теле врага. Теперь, после той ночи, когда я лежал в эпицентре хауса и из меня сочился свет распада, что-то в её собственном фундаменте дало трещину. Она залатала её наскоро, сталью воли и ледяным разумом, но трещина осталась. И сквозь неё сочился чистый, неразбавленный страх. Не за себя. За меня.
Каждая наша вылазка теперь планировалась с дотошностью, граничащей с безумием. У неё были основные маршруты, запасные маршруты к запасным маршрутам, сигналы руками, условные фразы, скрытые яды (на случай плена и необходимости «тихого ухода»), и даже детально проработанные сценарии того, как лучше инсценировать нашу гибель от «несчастного случая», если всё полетит в тартарары.
Она заставляла меня по два часа в день сидеть в медитации, не просто «закрывая» моё восприятие, а выстраивая сложные мысленные лабиринты и ложные воспоминания на случай ментального допроса. Она тренировала меня создавать иллюзию нормального, слабого магического поля до седьмого пота, пока у меня не начинало двоиться в глазах.
— Ты перестал быть просто инструментом, Кайран, — говорила она, её глаза в полумраке нашей комнаты горели не холодным огнём исследователя, а лихорадочным блеском часового на стене осаждённой крепости. — Ты стал мишенью. Для Сирила, который хочет загнать тебя в узду своих отчётов. Для Ректора, который видит в тебе уникальный многоразовый скальпель. Для самой системы, которая, я уверена, уже записала тебя в разряд «потенциально нестабильных элементов». И для любого мелкого пакостника из любого Дома, который захочет либо украсть твою силу, либо просто уничтожить угрозу. Твоя задача — стать тенью. Призраком. Нулевой величиной. Ничем.
Её забота, некогда проявлявшаяся в точных, деловых жестах, теперь стала удушающей. Она проверяла подклад моей мантии на скрытые следящие чары перед каждым выходом, пробовала мою еду кончиком языка (под предлогом «проверки на базовые нейротоксины», но я видел истинную причину в напряжённой линии её плеч), её взгляд, как радар, сканировал аудитории и коридоры, когда мы были на виду. Иногда глубокой ночью, когда она думала, что я сплю, я чувствовал лёгкое, почти невесомое, но отчаянно-цепкое прикосновение её пальцев к моему запястью — она проверяла пульс, слушала, живо ли ещё это хрупкое, ненадёжное тело, в которое она вложила столько страха и надежды.
Однажды, после того как она в пятый раз за вечер поправила капюшон моей мантии, будто этот клочок ткани мог стать щитом от всех бед, я не выдержал.
— Бэлла, хватит, — сказал я резче, чем планировал. Звук собственного голоса, полного раздражения, заставил меня вздрогнуть. — Я не фарфоровая кукла. Я пережил фантома, кровяную бомбу и древнего духа. Я справлюсь.
Она замерла. Её руки, только что поправлявшие складки ткани, повисли в воздухе. Потом медленно, очень медленно опустились. И на её лице, всегда таком собранном, таком контролируемом, что-то дрогнуло и развалилось. Не гнев. Не обида. Нечто куда более страшное — голый, беззащитный, всепоглощающий ужас.
— А если нет? — выдохнула она, и её голос, всегда такой ясный и отточенный, сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот. — Кайран, я видела. Я видела, как ты умирал. Ты лежал, и из тебя текла не кровь, а свет, и ты смотрел сквозь меня, сквозь стены, в какую-то другую бездну, и я думала… я знала, что опоздала. Что теперь я одна. Одна с этой картой, с этой правдой, со всей этой тихой, каменной пыткой под названием Морбус. — Она сглотнула, пытаясь вернуть себе контроль, но её губы предательски дрожали, а глаза блестели неестественной влагой. — Я не переживу этого снова. Не с тобой. Поэтому ты будешь делать так, как я говорю. Не потому, что я не верю в тебя. Потому что я не переживу, если…
Она не договорила. Резко развернулась и вышла из комнаты, притворив дверь не хлопком, а тихим, окончательным щелчком.
Я остался стоять посреди комнаты, и чувство, охватившее меня, было столь жестоким и беспощадным, что я едва устоял на ногах. Я был последним подлецом. Она была абсолютно права. Её страх не был слабостью. Он был неизбежной платой, шрамом на душе, оставшимся после того, как она добровольно шагнула в эпицентр моего личного ада и силой воли, криком своего разума, выдернула меня из пасти небытия. И теперь её гиперопека, её паранойя, её удушающая забота — всё это было просто попыткой наложить жгут на собственную, невидимую, но кровоточащую рану. Рану по имени «возможность потерять его».
Мы помирились молча, через час. Она вернулась, неся две глиняные кружки с дымящимся, горьким отваром трав Чертополоха — напитком, укрепляющим психику и отгоняющим кошмары. Мы пили, не глядя друг на друга, слушая, как за стенами воет ночной ветер в башенных щелях.
— Прости, — наконец выдохнул я, глядя на тёмную поверхность чая.
— Заткнись, — парировала она, но её нога под столом мягко, почти нежно, упёрлась в мою, и это прикосновение сказало больше всех слов.
Страх никуда не делся. Он не испарился. Он просто вошёл в самую ткань наших отношений, стал ещё одной нитью в уже немыслимо сложном клубке из доверия, взаимной зависимости, любви, ужаса и общей, всепоглощающей цели.
И именно в таком состоянии — я, закованный в её планы как в доспехи из паранойи и заботы, и она, сжатая в тугую пружину ожидания удара, — мы нашли Его. Вход.
Окончательный расчёт Леона указал на область, лежащую в самой толще скального основания, прямо под пульсирующей Сердцевиной центральной башни. Согласно всем действующим, доступным планам, там располагался машинный зал «Усилителей фундаментального резонанса» — скучное техническое помещение. Но на одной-единственной, полуистлевшей, испещрённой пометками на забытом наречии схеме, которую Леон, рискуя всем, извлёк из «глаз-алмазного» архива, эта зона была обозначена иным словом. Одним. «Редуктор».
Мы двинулись туда под безупречным предлогом: «Проверка целостности магических контуров в нижних ярусах после катаклизма Праздника Тени». Задание было санкционировано Сирилом, подписано, завизировано. Путь вёл вниз, в самое нутро скалы, по узким, почти вертикальным чёрным лестницам, которые, казалось, были вырублены не для людей, а для чего-то более гибкого и безглазого. Воздух с каждым метром становился гуще, тяжелее, насыщенным запахом озона, раскалённого металла и… чего-то ещё. Сладковатого, органического, отдававшего гниющими фруктами и мокрым пеплом. Запах большой, старой свалки, тщательно спрятанной под землёй.
И наконец, лестница оборвалась. Мы упёрлись в Стену.
Не каменную. Не металлическую в привычном смысле. Она была сделана из того же тёмного, матового, абсолютно неотражающего материала, что и двери «мёртвых зон», но здесь масштаб был иным. Она занимала всю ширину прохода, от пола до потолка, сливаясь со скалой по краям так естественно, что казалась её древней, окаменевшей плотью. И от неё исходила та самая «мёртвая тишина», но не как отсутствие, а как давление. Физическое, давящее на барабанные перепонки, на рёбра, на само сознание. Здесь Ритм Камня не затихал. Он обрывался с такой резкостью, будто мир за этой стеной просто переставал существовать.
И в самом центре этой циклопической преграды, на высоте человеческого роста, было углубление. Не дверь, не люк. Идеально круглое, с гладкими, отполированными до зеркального блеска краями. А внутри — сложный, замысловатый рельеф, напоминавший то ли отпечаток гигантской, нечеловеческой руки с слишком длинными фалангами, толи окаменевший цветок с лепестками-шипами, готовыми сомкнуться.
Мы застыли перед ним, и даже Бэлла, обычно такая невозмутимая, сделала непроизвольный шаг назад. Холодный пот выступил у меня на спине, мгновенно остывая в мёртвом воздухе.
— «Редуктор», — прошептал Леон, сверяясь с фотокопией древней схемы. Его голос дрогнул. — Уменьшитель. Стабилизатор. Дроссельная заслонка. Или… — он обвёл взглядом массивную стену, — …жернова.
— Это он, — сказал я, и мой собственный голос прозвучал чужим, приглушённым, будто его уже начала поглощать пустота по ту сторону. — Конечная станция. Пищеварительный тракт. Здесь всё заканчивается.
Бэлла, преодолевая видимое сопротивление, словно воздух перед стеной был густым как смола, сделала шаг вперёд. Она не стала тянуться к загадочному отпечатку. Вместо этого она медленно, почти с благоговением, провела кончиками пальцев по гладкой, холодной поверхности стены вокруг углубления.