Игорь Толич – Только не|мы (страница 41)

— Габи, — сказала я и всё-таки хлебнула вина для храбрости, — в твоём положении хотели бы оказаться много женщин, но по каким-то причинам не могут…

— Я знаю, — перебила Габи. — Но мне нет дела до остальных. Пожалуйста, не примешивай сюда чужие проблемы.

— Дай мне договорить, хорошо? Так вот. Я хотела сказать, что к этому можно относиться по-разному: как к дару или как к наказанию. Но в жизни бывает всякое. Бывает, что человек чего-то хочет, а когда получает оное, жалеет. И бывает обратная ситуация: человек не хочет, просит у бога, у судьбы оградить его от чего-то, но, когда это с ним случается, он понимает, что так даже лучше.

— Хочешь сказать, я передумаю и обрадуюсь?

— Я хочу сказать, что мы никогда не знаем наперёд, что для нас есть благо, а что — зло. Мы узнаём об этом только по факту. Конечно, ты можешь сейчас сделать аборт и дальше жить счастливо. А можешь потом вдруг пожалеть. И так же ты можешь выносить этого ребёнка, перекроить свою жизнь во имя него и заскучать по старым временам, а можешь вдруг открыть для себя что-то совсем новое, найти новые удовольствия и радости. Недавно мне рассказали о женщине, которая очень хотела детей от любимого мужчины. Она родила двух сыновей. Это были желанные дети, полная семья, и какое-то время всё складывалось хорошо. А потом что-то случилось. Никто не понимает, что именно произошло. Но эта женщина выкинула своих детей из окна и выкинулась сама. Это страшно, Габи. Она хотела и любила этих детей. И поступила с ними так. Я не верю, что можно настолько рехнуться, чтобы не понимать, кого ты обрекаешь на смерть. Так не должно быть, но так почему-то происходит иногда в мире. И в первую очередь я хочу, чтобы ты была счастлива. Потому решение за тобой. А я поддержу любое, какое бы ты не приняла.

Габи дослушала меня внимательно. Потом взяла в руку свой бокал и поднесла его к носу, некоторое время принюхивалась.

Затем она выставила бокал на просвет к висящей справа от неё электрической лампе. Вино заиграло рубинами. Габи сделала несколько круговых витков напитком в стеклянной ложе, проследила за тем, как медленно, толстыми каплями стекает маслянистая плёнка с круглых стенок, и вновь вдохнула аромат.

— Средняя выдержка, присутствуют цветочные и перечные ноты, — задумчиво произнесла Габриеля, продолжая изучать запах, — ещё чувствую лакрицу и травянистые тона. Я бы сказала, что это — Каберне Совиньон.

— Браво, Габи, — истинно восхитилась я. — Это Каберне. И я ума не приложу, как ты угадала.

— Опыт не пропьёшь! — с гордостью возвестила моя подруга, демонстративно ставя бокал подальше от себя.

Я улыбнулась, веря, что правильно истолковала её жест. Мне хотелось в это верить, хоть я и понимала, что ничего не предвещено заранее. Однако интуиция в который раз подавала мне сигналы, но не тревожные, а благостные. И чтобы не сбить удачу с пути, я решила максимально ограничить разговоры о детях и беременности, если Габи не захочет поговорить об этом сама.

В итоге я допила оба бокала, мы оделись и побрели пешком к моему дому.

Идти было километра два, с неба сыпал приятный мелкий снежок, а пурга совсем утихла. Путь нам подсвещали уличные фонари. От них веяло спокойствием и тишиной. Я хотела перехватить у Габи её чемодан, показавшийся мне достаточно тяжёлым, но она посмотрела на меня суровым взглядом арийского воина, и я прекратила симулировать отвагу там, где ей было не место.

Дома нас встретил Андрис. Он открыл дверь и предстал перед Габи в обычном для домашней обстановки виде: старые шерстяные брюки, серые и чуть великоватые, фланелевая рубашка в крупную белую клетку на светло-голубом фоне. Но почему-то именно сейчас, стоя на пороге вместе с Габи, взъерошенная от снега и весёлая от разговоров и лёгкого хмеля, я обратила внимание, что Андрис немного похудел, и теперь его рубашка сидит свободно, а брюки, и раньше большие, сейчас едва держатся на нём. Андрис надел очки для чтения, которые внешне добавляли ему лет, но делали его лицо более аттическим, отчего мне показалось, что в дверном проёме стоит совсем не мой муж, а по-своему красивый, пожилой мужчина, воспитанный в духе аристократизма.

— Добрый вечер. Добро пожаловать, — сказал Андрис. Он говорил по-русски с сильным акцентом и в разговоре со мной предпочитал родной язык, но для Габи, не знавшей латышского и уже забывшей литовский, Андрис сделал исключение. — Я вас ждал. Задержан самолёт?

— Да, — ответила я, входя следом за Габи, — мы ещё в кафе зашли.

— Правильно, — похвалил Андрис. — Но я надеюсь, вы не ели. Я сделал ужин.

Я улыбнулась ему и не сдержала порыва поцеловать мужа при гостье, что немного смутило Андриса, и он поспешил в гостиную, чтобы похлопотать о накрытии стола.

Мы ужинали при свечах, в свете нарядной ёлки и моей библейской экспозиции, которую Габи не могла не отметить. Ей нравилось буквально всё: она непрерывно восторгалась то видами из нашего панорамного окна, то вкусом бефстроганов, который приготовил Андрис специально к нашему прибытию, то сдержанным убранством дома. Особенно Габриелю впечатлило наличие двух санузлов в квартире. Габи сказала, что это верх комфорта, и в такой обстановке она бы серьёзно подумала о расширении семьи.

После этой фразы мы с Андрисом уткнулись каждый в свои тарелки и замолчали.

— Я что-то не то сказала?.. — виновато спросила Габриеля.

— О нет, что вы, Габи, — ответил Андрис. — Илзе и я думаем об этом тоже. Большая семья — это счастье. Но счастье непростое. У меня есть два брата, старшие. Отец рано ушёл из жизни. Мне было шестнадцать. Роберт и Александр, это мои братья, стали много работать. Благодаря им тоже я получил хорошее, дорогое образование. Если бы ни они, мне и маме стало трудно.

— А почему ваш отец рано ушёл? — вновь задала вопрос Габи.

Я бросила на неё гневный взгляд, но было уже поздно — вопрос прозвучал.

Тем не менее, Андрис ответил просто:

— Рак. Это наказание Господа за мировой прогресс.

— Не думаю, что раньше раковых больных было меньше, — рассудила Габриеля. — Просто медицина только недавно научилась распознавать такие заболевания.

— Вы правы, Габи, — из вежливости не стал спорить Андрис. — Но у всего есть своя роль. У заболеваний — тоже.

— А какая роль у заболеваний?

Андрис на минуту задумался, подбирая в уме русские слова, и сказал:

— Заболевание учит знать ценность жизни. Нет ценности там, где нечего потерять. Мы почти не замечаем наши руки, пока не ударим их. Мы ходим и дышим, но не помним, что когда-то не умели сами дышать и ходить. И не вспомним, пока не разучимся или не встретим кого-то, кто не может, как мы.

— Вы считаете, что болезнь — это благо?

— Это разница, — мягко произнёс Андрис, а затем прибавил: — Антоним. Свет — тьма, дождь — засуха, здравие — болезнь. Если исключить одно, второе потеряет смысл. Бессмысленно то, что постоянно. И только временное наделено ценностью и смыслом.

— Стало быть, — сказала Габриеля, откладывая вилку и окончательно втягиваясь в разговор, — нам всем надо молиться не о здравии, а о болезни. Так получается?

— Нет, — улыбнулся Андрис. — Нам всем надо молиться, когда хотим говорить с богом. И необязательно что-то у него просить. А если просить — то для других. А свою жизнь мы пройдём сами, она в наших руках и в здравии, и в болезни.

— Вы рассуждаете как пастор.

— Я много времени провожу в церкви. Но не как пастор. Пасторы склонны не доверять науке, а я доверяю. Орга́н изобрёл не пастор, а механик и математик Ктесибий. Церкви строят не пасторы, а инженеры. Так что у бога намного больше общего с наукой, чем мы склонны считать.

После ужина я повела Габи в её комнату, где ей предстояло провести свой рижский отпуск. Андрис оставил нас наедине, потому мы с Габи разбирали её вещи сами.

В гостевой комнате редко кто останавливался. Иногда мама София, и ещё как-то неделю здесь жил Маркус, когда у него случился глубокий кризис, и Андрис настоял, чтобы его друг побыл у нас. Почти всю неделю Маркус не выходил из комнаты, я едва замечала его присутствие. К нему заглядывал лишь Андрис по вечерам, но Маркус наотрез отказался от совместных ужинов, боясь нас стеснить ещё больше.

Вскоре он покинул дом так же незаметно, как жил в нём. От Маркуса здесь остались только рисунки, которые он не забрал с собой, а я не стала выкидывать, — несколько простеньких пейзажей, очевидно, списанных с видов за окном. Здесь окна выходили на другую сторону: был виден кусочек парковки, детская площадка и всё тот же живописный сосновый лес.

Габи взяла в руку карандашный набросок, лежавший на столе, повернулась к окну и затем — снова к рисунку.

— Очень талантливо, — заключила она.

— Ты думаешь? — немного удивилась я. — По мне, самый простой скетч.

— Простой, — согласилась Габи. — Но талантливый. Это ты рисовала?

— Нет, я даже так не сумею. Это Маркус. Он скрипач, друг Андриса. Несколько лет назад он сломал руку и с тех пор не играет.

— Да… — неизвестно о чём протянула Габи и вернула рисунок на место. — Значит, не просто так я услышала музыку.

— Тогда предлагаю послушать её не только глазами, — улыбнулась я.

Мы забрались на кровать, и без всяких на то причин я включила плейлист в телефоне, который не слушала уже очень давно. Но сейчас мне хотелось услышать его.