Игорь Толич – Только не|мы (страница 4)

— Да?.. — Тони остановился на мгновение.

— Хорошей дороги.

Он, будто не веря в искренность моего пожелания, ничего не ответил, только улыбнулся на прощание и сразу ушёл.

Я осталась сидеть за столом, внезапно оказавшимся настолько пустым и бессмысленным, что сидеть здесь дальше я уже была не в силах.

Я ведь и подумать не могла, что Тони просто уйдёт. Не станет уговаривать, не задержится ещё на какое-то время, не примется вызнавать, почему я отказываюсь. Всё случилось настолько быстро и нелепо, словно сценарист, писавший этот сюжет, устал и просто вычеркнул одного из героев: «Он встал, оделся и ушёл. Конец». В книгах судьбоносная встреча — это всего лишь начало, затравка к предстоящей драме. И совершенно бессмысленно вот так сталкивать людей, чтобы они в итоге разминулись с лёгкостью обыкновенной жизни.

— Господи, что я творю?.. — бормотала я себе под нос, удивляясь собственной дурости, когда уже хватала сумку с ноутбуком и в незастёгнутой шубе летела на выход из кафе.

У дверей пришлось задержаться, потому что сразу несколько гостей готовились уходить и крутились в маленьком холле. Но я не могла ждать. Каждая секунда была на счету. Поддавшись безрассудству, я растолкала людские спины и ринулась на улицу.

— Тони!..

Я оглядела прохожих, обернувшихся на мой зов. Увы, Тони среди них не было. Я посмотрела вправо, влево — всюду брели по заснеженной улочке незнакомые силуэты, по одному, по двое, небольшими компаниями.

Вдалеке играл на гитаре какой-то парнишка. В морозном воздухе его вокал отзывался по-особенному смело и чисто, хотя петь под открытым небом в минусовую температуру — весьма опрометчивое решение.

Я снова и снова бродила взглядом по пятнистому от фонарного освещения городскому пейзажу: припыленные тончайшей россыпью снега скамейки; двери и окна ресторанов, сувенирных лавок; курящие люди почти у каждого входа, которые выбежали подышать немного зимней свежестью и поговорить за сигаретой с кем-нибудь без лишнего шума; влюблённые парочки, бредущие в каком-то загадочном полусне; группка бомжей, примостившихся на ночлег в неприметном тёмном углу возле ресторана быстрого питания.

Десятки лиц, силуэтов, скрытых миров… Но взгляду не на чем было зацепиться. Моя надежда таяла быстрее снежинки, зажатой в ладони. Зря только спешила и бесцеремонно распихивала ни в чём неповинных людей, наверняка выглядя в их глазах нетрезвой влюблённой дурочкой.

Но если посудить трезво, была ли я влюблена? Или же во мне просто взыграла профессиональная горечь по обрубленному ни с того ни с сего сюжету, каким я увидела эту странную и непривычную встречу?..

Я застегнула шубу и вздохнула. Поработать толком не удалось, да и половину концерта я пропустила, а возвращаться в джаз-кафе перехотелось. И я пошла наугад в сторону парнишки с гитарой.

На скамейке напротив него кто-то сидел с зажжённой сигаретой и скрещенными на груди руками будто нахохлившийся ворон — сплошь чёрный и одинокий. Когда я приблизилась и находилась уже в пяти-семи шагах от музыканта, человек повернулся, а я остановилась.

— Илзе! — Тони поднялся на ноги и так широко развёл руки в стороны, будто мы — давние знакомые, которые не виделись лет сто и сейчас самое время для крепких объятий. — Ты что же, меня искала?

— Нет, — соврала я.

Это была настолько очевидная ложь, что я даже не попыталась украсить её чем-то дополнительно, чтобы она не выглядела настолько уж лживо.

Тони подошёл ко мне вплотную, улыбаясь. Разница в росте у нас была значительной, даже с учётом каблуков на моих ботильонах. И я самой себе казалась невозможно маленькой и вдобавок глупой.

— Тебе не холодно? — спросил Тони.

И правда, я в самом деле чувствовала озноб, несмотря на уютный песцовый мех, несмотря на градус выпитого алкоголя. Меня потряхивало от волнения, которому я не могла подобрать слов, несмотря на весь свой богатый словарный запас.

Мы поймали такси, жёлтое и наглухо тонированное будто пошлая статейка из жёлтой газеты: «Двое любовников были замечены, садящимися в неизвестную машину. Шокирующие фото папарацци с места событий!».

Тони открыл мне заднюю дверь, а я воровато оглянулась — не следит ли кто-нибудь за нами. Конечно, никому до нас не было дела. Я заняла своё место, а Тони — соседнее.

В автомобильном полумраке мы сидели близко-близко друг к другу. Можно было бы задавать вопросы, но каждый из нас сохранял молчание всю дорогу. И молчали мы долго. Тони вдруг взял меня за руку. Без предупреждения, просто взял, будто хотел сказать: «Не бойся», а я бы хотела ответить: «Чего мне бояться?». Однако сохранялась тишина. На каждом светофоре Тони сжимал мою ладонь немного сильнее, а затем ослаблял хватку. Это движение напоминало замедленный пульс, вот только мой пульс по-прежнему бился неспокойно.

Машина остановилась на набережной. Мы вышли. Мороз стал крепче, от реки тянуло промозгло. Беспричинно и несуразно мне захотелось плакать, причём навзрыд, сотрясаясь каждой клеточкой тела, чтобы от громкости моих рыданий лопался тонкий лёд на чёрной воде.

— Тони, вы были близки с мамой? — задала я самый бестолковый и, конечно, бестактный вопрос, какой только смогла придумать.

— Нет. Мы не разговаривали последние несколько лет. Вообще не разговаривали.

— Почему?

— Потому что… Она с первых моих дней ненавидела меня.

Тони вытащил сигарету, прикурил. Его лицо на секунду озарило пламенем зажигалки. Красивое лицо. Красивое неправильной красотой: нос с горбинкой, острый и длинный для настолько контурных, чётко очерченных скул, подбородок, окаймлённый мелкой, будто вельветовой, щетиной, уходящий в твёрдый, жесткий угол нижней челюсти. Когда Тони делал затяжку, проявлялись желваки, отчего лицо его делалось нервным, но не отталкивающим.

— Но как же мать может не любить своего сына?

Он молча посмотрел на меня.

— Я был ей неродной. Она решила взять ребёнка из детдома, потому что отец очень хотел детей. А потом отец умер.

Привалившись к гранитному ограждению, Тони курил и глядел куда-то мимо меня. Я не знала, что сказать. Пожалеть? Я уже пробовала, ничего хорошего не вышло. Сменить тему разговора? На какую? Я сама подвела нашу беседу к неудобной ситуации.

— Илзе, почему у тебя такой вид, словно ты готова расплакаться? — обратился ко мне Тони и вновь одарил меня своей снисходительной улыбкой.

— Это из-за ветра. Я просто подумала, что…

Внезапно Тони схватил меня за ворот шубы и подтянул к себе. Наверное, я бы испугалась, но он тут же отпустил. Этот резкий порыв окончательно растоптал моё самообладание. Ещё чуть-чуть, и я бы впрямь разревелась.

— Может, нам стоит куда-то зайти погреться?.. — в полной беспомощности предложила я, чувствуя, что гнёт, какой-то невидимый, но ужасно тяжёлый, давит на нас обоих.

Мы стоим одни. Вокруг — ни души. Ночь. Холод. Проезжают машины, таксисты сигналят, привлекая наше внимание, но мы не двигаемся. У меня трескаются губы от холода, оттого, что я часто их облизываю, но делаю только хуже. Тони поджигает новую сигарету. Он не хочет уходить. А я не хочу, чтобы он уходил. У меня будто бы отняли право покидать его прямо сейчас, потому что ему сейчас очень больно.

— Илзе, — произносит он с нежностью, с какой произносил моё имя Макс на нашей свадьбе.

Тогда мы были счастливы. Сейчас мы чужие. Сейчас мне ближе человек, о котором я почти ничего не знаю, но бесподобным образом у этого человека получается выразить в четырёх буквах прибалтийского холодного имени больше тепла, чем отдаёт мне песцовая шуба.

— Илзе…

Тони аккуратно коснулся моей щеки пальцами, каким-то чудом устоявшими перед морозом. Он помедлил, а затем наклонился к моему лицу. На несколько секунд наши губы совпали в поцелуе. Я прекратила дышать, но почти сразу выдох стянул мне горло, и пришлось отстраниться так же резко, как до этого Тони хватался за серебристый мех воротника, как сжимал и разжимал мою ладонь в такси. Я дёрнулась назад, на полшага.

— Нет, Тони, ты неправильно меня понял. Я только хотела помочь…

— Помочь?

Он должен был меня возненавидеть за этот отказ. А я, по-хорошему, не должна была ничего объяснять. Я должна была сохранить гордость, показать, доказать, что никому не позволю обращаться со мной легкомысленно. Но Тони никак не проявил ненависти. Он, похоже, и не расстроился совсем. А меня грызла обида за то, что хочу и тянусь к одному, а поступаю абсолютно иначе. И нет никакой логики, чтобы примирить то и другое, чтобы объяснить, почему я до сих пор стою рядом с мужчиной, чьих поцелуев не хочу, но при этом страстно желаю поцеловать.

— Понимаешь, — сказала я, — мне подумалось, что тебе не надо оставаться одному. А ещё я подумала… Что ты можешь помочь мне лучше понять моего нового героя романа. Мне показалось, у вас есть общие черты. Знаю, звучит странно. Но с писателями так бывает.

— Как его зовут?

— В том-то и дело, что я не знаю… У него есть личная трагедия. Но сильный характер не даёт ему раскисать. Он решительный и напористый. Я подумала, может, его назвать Тони? — призналась я и тотчас пожалела.

Разве можно вот так прямо открывать подобные вещи? Я ни с кем, никогда не обсуждаю свои произведения, объясняя тем, что сырые работы — это слишком интимно, никто не должен повлиять на моё видение собственной книги, а уже законченные книги обсуждать бессмысленно — у всех обязательно сложится собственное мнение, и о нём глупо спорить. Никто не поймёт книгу так, как её автор, но также никто не поймёт книгу, как каждый читатель в отдельности. Потому любые разговоры пусты.