Игорь Толич – Только не|мы (страница 6)

Однако дома моей романтики не поймут. Андрис всегда обходится каким-то парадоксально малым количеством вещей. Когда мы переезжали из Москвы в Ригу, ему хватило двух средних чемоданов, а за доставку моего багажа пришлось выложить внушительную сумму. Андрис промолчал, но по тому, как он прикладывал карточку к терминалу оплаты, я поняла, что могла бы быть поскромнее.

— Илзе, это всё? — оборвала затянувшуюся паузу в беседе Мария.

— Да, всё, — отвернувшись от окна, пробормотала я.

— И вы никогда больше не виделись?

— Ну, нет… Конечно, нет, — я уткнулась в свои ладони, лежащие на подоле тёмно-синего платья, которое подарил мне на Рождество Андрис.

Подарил заблаговременно, потому что сегодня я должна была сопровождать его на благотворительном концерте в Домском кафедральном соборе.

Андрис — органист, его часто приглашают в разные места, особенно под Рождество. Прага, Варшава, Париж, Брюссель — Андриса зовут всюду. Он много путешествует по работе. Но выступление в родной Риге — для него всегда огромное событие.

— Сколько лет прошло, Илзе? — спросила Мария.

— Сколько?.. — я покачала головой, будто вспоминая, хотя знала совершенно наверняка: — Может… Пять… Да, что-то около пяти.

— Возможно, я покажусь сейчас некорректной, но чем вас так зацепила эта встреча, что даже спустя пять лет вы о ней помните?

— Необычностью. Неожиданностью. Чем же ещё?..

— Илзе… — Мария сняла очки и потёрла глаза.

Она постоянно так делала перед тем, как начать читать мне мораль. Я бы ни за что не стала ей рассказывать про Тони, однако история о моём бывшем муже её не удовлетворила, и Мария как-то незаметно подвела меня к этому воспоминанию. Но вот, пожалуйста, теперь и этого ей мало.

— Илзе, вы очень чувствительная натура. Вы впечатлительны и ранимы. Это позволяет вам писать проникновенные вещи, но вместе с тем, вы будто сами заточаете себя. Это создаёт внутреннее напряжение. Из-за этого вы плохо спите.

— Просто выпишите мне ещё один рецепт, пожалуйста, — попросила я не слишком дружелюбно.

— Илзе, моя задача — не скормить вам как можно больше таблеток, а найти причину бессонницы, и, если это возможно, устранить её.

— Вы разговариваете со мной как с душевнобольной.

— Если позволите, вы и впрямь ранены душой, но это не делает вас ненормальной. Почему вы настолько часто вспоминаете этого мужчину?

— Я не вспоминаю его, — выпалила я резко. — Вы сами надавили на то, чтобы я вспоминала даже мелочи. Вот я и вспомнила.

Мария пронзительно поглядела на меня поверх очков.

Честно сказать, до сих пор не понимаю, почему Андрис настоял именно на её кандидатуре. Вполне мог выбрать психотерапевта помоложе и поулыбчивее. Мария же выглядела как сварливая бабуля. Хотя, конечно, до бабули ей ещё было далеко. Ей всего-то лет на десять больше, чем мне, — не старшее сорока. Но разговаривала она всегда наставительно, будто знала о человеке всё, даже то, что он пытается скрыть.

Я посещала Марию раз в неделю, и это уже была пятая наша встреча. За пять совместных часов нам не удалось хоть сколько-то подружиться. Впрочем, психотерапевта от друга отличает то, что ни о какой дружбе речи не идёт: необходимо посвящать в самое сокровенное того, кто всегда был и останется далёк от твоей жизни, а мне это претило. С таким же успехом я могла бы сходить на исповедь, и пастор хотя бы отпустил мне грехи. Но, к сожалению, священнослужители не имеют возможности выписывать лекарства. Кроме того, лютеране, как и любые протестанты, признают единство и равенство всего своего прихода. Так что священный сан оказывался для меня не слишком полезен — грехи мне могла отпустить и Мария, она ведь тоже лютеранка. Но с этим она не спешила, как не спешила подписать мне новый рецепт снотворного.

Она уже выписывала мне антидепрессанты, но благоприятному сну они отнюдь не способствовали. Разве что настроение подымалось да язык немного развязывался. В общем, всё тоже самое могло бы получиться, если бы мы с Марией выпили вместе вина или виски. А если выпить их чрезмерно — я точно засну. Однако моя психотерапевтка была грозна и сурова не в пример своей Библейской тёзке. Я ловила себя на ощущении, что меня, словно банку с паштетом, вскрывают консервным ножом. Возможно, будь Мария чуть более участлива, я с большей охотой продемонстрировала бы ей свой внутренний «паштет». Но она сидела передо мной за столом, прямая и непреклонная, будто ледяная скала, — такая же белая и гладкая, что даже мои колкости соскальзывали с её невозмутимой твёрдой оболочки.

— Илзе, я ознакомилась с некоторыми вашими произведениями.

— Неужели? И что вы можете о них сказать? — я делано улыбнулась, разумеется, кривя душой, будто мне впрямь интересно послушать чьё-то достопочтенное мнение.

— Вас интересует впечатление моё как женщины или как психотерапевта?

— И так, и так, если можно.

— Хорошо, — Мария крутанулась на кресле и перестала сверлить меня взглядом. Наверное, тем самым пытаясь подчеркнуть, что сейчас со мной ведёт беседу не столько профессионал, сколько обычный человек, также начинённый собственными сомнениями и желаниями. — В письме вы изящны словно балерина, кроме того, вам присущи чувство эстетического вкуса и умение создавать интригу. Всё это характеризует вас как грамотного писателя.

— Нет, давайте не так, — перебила я её. — Просто скажите — понравилось вам или нет?

— Понравилось, — Мария сдержано улыбнулась. — Я не люблю бульварную прозу. Но в ваших романах что-то есть. Скажем так, они не лишены глубины, что редко встречается в подобной литературе. Раз уж мы заговорили неформально, моё мнение таково, что вас недооценивают. Это я вам говорю как человек, который любит читать и ценит приятный неглупый слог.

— Спасибо, — поблагодарила я скупо, хотя действительно была польщена — что уж тут кокетничать.

Я не могла полностью исключать того, что Мария немного льстит мне, чтобы выиграть ещё несколько приватных сессий. Но я бы и так к ней пришла — без её подписи антидепрессанты мне не продадут, а к ним привыкаешь настолько же быстро, как к центральному отоплению, что начинает казаться, будто так было всегда, и никому не было надобности разжигать котлы, поддерживать огонь в печах и каминах, часами греть воду. Всё получалось легко и незаметно, как само собой разумеющееся.

— А сейчас мне бы хотелось высказаться с точки зрения психотерапии. Я заметила одну особенность, которой не придала бы значения, не будь вы мой пациенткой.

— Клиенткой, — поправила я, вновь напрягшись.

— Хорошо, клиенткой. Однако вы не совсем простая клиентка, Илзе, — Мария сделала выразительную паузу. — Вы — супруга моего давнего товарища. И я понимаю ваше недоверие ко мне. Не думайте, что я ничего не замечаю. Но я хочу, чтобы вы понимали: ваши отношения с Андрисом были и останутся только вашими отношениями, а всё, что происходит в этом кабинете, остаётся исключительно здесь.

— К чему вы клоните?

— В ваших романах практически отсутствует упоминание секса. А если он и происходит, то без какой-либо детализации.

— Допустим. И что из этого следует? — я выровнялась на стуле и приготовилась слушать внимательно, даже руки скрестила, готовая защищаться.

Кажется, Марию это только позабавило. Она улыбнулась почти ласково.

— Илзе, как часто вы занимаетесь сексом с Андрисом?

— Простите?..

— Вы слышали вопрос. Насколько часто между вами и вашим супругом случается контакт сексуального характера?

— Вы считаете это причиной бессонницы?

— Это просто вопрос.

— Мария…

— Илзе, — теперь она перебила меня, что было ей совершенно несвойственно, — я задам вопрос иначе: когда в последний раз у вас был секс?

— Похоже на намёк.

— Вы сами так решили.

— Неделю назад. Довольны?

Мария долго молчала, глядя мне точно в глаза. А я раз за разом поглядывала на настенные часы у меня за спиной, отражённые в её очках — так я научилась угадывать время, когда встреча заканчивается. Мария никогда не задерживала клиентов дольше положенного часа — просто не позволял график, а мне становилось легче переносить эту каторгу, зная, что у всего есть начало и конец. Сейчас мой визит подходил к концу.

Я практически выдернула из-под ручки психотерапевта свой рецепт, вежливо попрощалась и вылетела прочь.

Улица дохнула мне в лицо пряничной сладостью и окатила людским шумом. Играла музыка, задорная и весёлая, какую можно услышать в цирке или на любых других ярмарочных площадях в это рождественское время. Снег порошил мелкой крошкой, его нападало совсем чуть-чуть, но дети уже пытались что-то из него слепить: они шныряли мимо прилавков и скамеек, сгребая с горизонтальных поверхностей в варежки белые комки, которые тут же рассыпались обратно в снежную пыль. Дети кидались друг в дружку этой холодной взвесью и бежали дальше, смеясь и улюлюкая. Взрослые же в это время стояли в очередях за складраусисом или жареным миндалём. Однако самая многолюдная толпа пристроилась возле огромного прокопчённого вертела, где готовили целого поросёнка. Повар в средневековом длинном костюме из бордового бархата, подвязанного витым поясом с кистями, медленно и важно крутил ручку, делая вид, что не замечает жадных взглядов.

Мне тоже захотелось присоединиться к этим страждущим и вместе со всеми дождаться, когда уже, наконец, начнут разделывать готовую свиную тушу длинным тесаком: так же неторопливо разложат по тарелкам, польют соусом и подадут с серым горохом или томлёной капустой. Но мне нужно было срочно бежать на Домскую площадь, где меня ждал Андрис. Он терпеть не мог, если я опаздывала. Потому я задержалась совсем ненадолго: купила сыр, который мне щедро завернули в большой лист рыхлой коричневой бумаги и художественно перевязали бечёвкой, да взяла нарядную коробку перечного печенья в виде расписных домиков. Всё это я уложила в сумку и понеслась ловить такси.