Игорь Толич – Только не|мы (страница 17)

Год назад, когда мы познакомились с Андрисом во время органного концерта, я также проходила через творческий кризис. Но наша взаимная любовь и ни на что непохожая дружба привели к тому, что я одним махом всего за месяц дописала роман, который валялся у меня незаконченным долгое время, потому что я словно потеряла связь со своими героями, не понимала уже, кто они и к чему придут. Они заварили кашу, точнее — я её заварила, а достойно расхлебать не смогла.

Законченное же произведение стало практически сразу бестселлером. Я отдала ему, вложила в него всё, что выстрадала за всю жизнь.

Пестов оборвал мой телефон сначала с восторженными криками, а теперь уже просто с криками, потому что с тех пор я не написала ни строчки. Сергей умолял написать сиквел или дать хоть что-нибудь, что можно удачно «воткнуть», как он выражался, под бурную струю читательского интереса, пока та не стихла окончательно. Но питать эти струи мне было нечем. Я сама будто высохла и умерла как писатель.

— Я верю в любовь, Андрис, — сказала я. — Верю непорочно, но с каждым годом она для меня становится чуточку дальше — возвышаясь и удаляясь куда-то ввысь от земного. Будто лишь бог знает, какая она в самом деле и что собой представляет, а я — не знаю совсем.

— Так и должно быть, — уверенно кивнул Андрис.

— Ты думаешь?

— Конечно, — он снова кивнул. — Природу любви так же тяжело объяснить, как природу бога. Да, существует огромное количество разных версий. И некоторые из них весьма экзотические. Лично я полагаю, любая версия имеет право на жизнь, при этом все они несовершенны. Но, чтобы их объединить, потребуется узнать абсолютно всё. А это, как известно, невозможно. Но, вообще-то, и не нужно. Достаточно смотреть на это так: если и любовь, и бог одинаково необъяснимы и разнообразны, быть может, они являют собой одно и то же?

— Бог и есть любовь?.. — переспросила я с сомнением.

— Скорее любовь и бог просто неотделимы.

— Тогда как о ней можно писать? — совсем расстроилась я.

— Как угодно. В том-то и фокус, что написать ты можешь о любви, как чувствуешь сама.

— А не будет ли это богохульством? — улыбнулась я.

— Конечно, нет, — Андрис мягко обнял меня и поцеловал в макушку. — Ведь ты сама — ангел.

Одно его присутствие рядом действовало умиротворяющее, а слова поддержки наполняли вдохновением. Только ради Андриса я готова была вновь сесть за текст, чтобы доказать и ему, и себе, что я всё ещё на что-то гожусь, помимо украшения ёлки и траты денег, которые теперь почти не зарабатывала. Если бы могла, я бы вместила в свои книги всю ту нежность, что получала от Андриса, его мудрость, его спокойствие и здравомыслие. Его ощущение абсолютной любви, которую он выражал через музыку, мне хотелось бы выразить словом.

Однако Андрис повторял вновь и вновь, что лишь сама музыка — и есть вершина чувственного выражения. Я могла довольно подробно описать устройство органа и то, как Андрис, уплыв в бесконечность духа, касается клавиш мануалов, уходящих один за другим вверх искусной террасой подобно садам Семирамиды. Как ноги его плавно утапливают большие широкие педали, и трубы, подчиняясь его движениям, звучат на все голоса — от самых низких, почти утробных, драматических, до высочайших, поющих жалостливо и возвышенно. Но ничто из этого не будоражило моё воображение настолько, чтобы создать целостный сюжет — музыкальный и влюблённый, пронизанный истинным чувством. У меня попросту не было сюжета.

— Отпусти себя, — сказал Андрис, вороша мои волосы и глядя в камин.

Тот, будто древний очаг, пусть искусственный, с ненастоящим пламенем, всё-таки согревал и не только нас, сидящих на полу, но и наших библейских героев, которые будто ещё не знают, что пройдёт целых две тысячи лет, а их по-прежнему будут вспоминать и обогревать огнём любви.

— Отпусти себя и не тревожься, — повторил Андрис. — Если снова позвонит Сергей, пока не бери трубку. У тебя есть право хранить молчание не только на суде. В любой момент ты вправе ненадолго замолчать без объяснения причин. Мы все живые. И что-то приходит к нам само, что-то мы привлекаем. Но иногда надо прекратить гонку. В конце концов, у твоего издателя есть отличная книга, которая хорошо продаётся. А его жажда заработать как можно больше может всех довести до нервного срыва. Для начала верни себе сон, Илзе. Вдохновению тоже нужны сны. Поэтому идём спать.

Конечно, сон ко мне пришёл спустя несколько долгих обессиленных часов. Возможно, действовали новые таблетки, которые я принимала. А может, моё тело уже было изнурено настолько, что и не засыпало вовсе, а лишь теряло сознание на какое-то время. Снов я не видела. Видела черноту и начисто переставала думать. Впрочем, даже такой отдых действовал благотворно.

Утром я встала отдохнувшей. Повторно созвонилась с ресторанами и уточнила, что основные блюда, десерты и закуски приедут к назначенному времени.

До середины дня я кружила по кухне, готовя традиционные пипаркукас. Эти сладко-пряные печенюшки любят в Латвии и Эстонии, в Финляндии и Скандинавии. Рецепт простой, как всё гениальное. Нужны лишь правильные специи и рождественское настроение: одна палочка корицы, треть от целого мускатного ореха, щепотка сушеного корня имбиря, четыре коробочки кардамона, два соцветия гвоздики, парочка горошин чёрного перца и столько же душистого. Всё это богатство кладут в кофемолку и превращают в тончайшую ароматную пыль, от которой может легко закружиться голова, если вдохнуть невзначай, открывая крышку. Остальные ингредиенты — самые обычные: мука, сливочное масло, яйца, мёд, вода, соль и сода. Конечно, пропорции и соотношение у каждой хозяйки свои. Да и на вид пипаркукас могут быть самыми разными: более тонкие и оттого более хрустящие; пухленькие, больше похожие на пряники; крупные нарядные пипаркукас в толстом слое глазури как настоящие пирожные; или совсем миниатюрные, напоминающие крекеры, только сладкие, с терпким медово-перечным ароматом.

Лично я остановилась на среднем варианте: мои печенья умещались на ладони по две штуки, а поедались почти за один укус, ломались мягко, без сыпучих крошек, и украшала я их белковой помадкой по маминому рецепту для глазировки пасхальных куличей. Застывая, такое покрытие превращалось в нежный бархат. Мои снежинки, человечки и звёзды светились праздничной белизной.

Я расположила их на большом блюде, поставила в середину стола вместе с ведёрком для ирландского пунша. В его состав, конечно, входил добротный односолодовый виски, а также апельсиновый битер, свежевыжатый сок лимона, коричный сироп, грушёвый лимонад, цитрусовые дольки и специи, оставшиеся от печенья. Таким образом, оба блюда составляли гармоничную пару: янтарно-жёлтый напиток и пряная закуска в сахарном наряде.

Себе же для поднятия настроения я плеснула в бокал чистый ирландский напиток, который предпочитала оттенить лишь несколькими кубиками льда.

До прихода гостей оставался час. Я включила музыку.

Вернулся с репетиции Андрис. Пока он переодевался, я налила ему вина, а затем мы вместе распаковывали съестную доставку: сыры, нарезанные тонкими ломтиками и аккуратными ровными кубиками; салаты в маленьких пиалах; несколько видов канапе — овощных, мясных, деликатесных с дарами моря. Из России мама прислала мне несколько баночек красной икры. Никогда бы не подумала, что буду скучать по этому блюду, а сейчас ценила бутерброды с царским лакомством больше, чем устрицы, гребешки и фуа-гра, к которому был неравнодушен Андрис. Для него же я запекла целого гуся. Он до сих пор томился в духовке и должен был стать главным украшением застолья.

К нам пожаловали самые близкие друзья и родственники: мама Андриса — София, его старшие братья — Александр и Роберт, оба с супругами. Пришла Мария с мужем Виктором и бывшие однокурсники Андриса — все музыканты, большинство из которых, давно занимались кто чем. Янис держал сувенирный магазинчик, Леопольд получил дополнительное юридическое образование и открыл небольшую нотариальную контору. Маркус, в прошлом — подающий надежды скрипач, однажды сломал руку и с тех пор перебивался различными заработками. К музыке не возвращался, хотя Андрис уговаривал его подумать о преподавательской стезе.

— Играть и учить кого-то — не одно и то же, — сказал Маркус, хлебнув пунша и отведав моих печений. Однако ни то, ни другое не отвлекло его от мыслей о прошлом. — Можно быть блестящим скрипачом и посредственным педагогом. А можно быть учителем от бога и вырастить целый легион стоящих музыкантов, а самому пиликать постольку-поскольку.

— Да, — согласилась Мария, старавшаяся весь вечер поддержать разговор буквально с каждым гостем. — Но все стремятся попасть в обучение к мастеру высшего пилотажа.

— Это основная ошибка юных талантов, — ответил Маркус с горечью. — Иногда всё дело в гордыне. Сколько бы тебе ни было лет, сколько бы наград ты не получил, какие бы подмостки не покорил, чувствуя поблизости нарастающий молодой талант, неизбежно чувствуешь конкуренцию. И тут вопрос: кто в тебе победит — наставник или именитый музыкант? Я за себя могу ответить, что не сумею не завидовать чужому успеху.

— Чтобы стать наставником, нужно одновременно стать родителем, — сказал Андрис. — А стать родителем, значит, переступить свой эгоизм.