Игорь Сухих – Русская литература для всех. От «Слова о полку Игореве» до Лермонтова (страница 41)

Таким образом, Стародум выводит формулу настоящего человека: добродетель, украшенная рассудком просвещенным (д. 4, явл. 6). При этом огромную роль герой отводит воспитанию. Как истинный просветитель, он убежден, что воспитание важнее врожденных качеств, оно способно поднять человека к вершинам просвещения и укоренить в его душе добродетель. «Поверь мне, всякий найдет в себе довольно сил, чтоб быть добродетельну» (д. 4, явл. 1).

Таким образом, и Митрофанушка небезнадежен. При соответствующих условиях он мог бы превратиться – уже в другом произведении – в честного, самоотверженного, верного слугу отечества Гринева.

В комедии Фонвизина сталкиваются жестокая реальность и просветительский идеал. В финале идеал, конечно, побеждает.

Крепостные спасены от помещичьей тирании благодаря Правдину и монаршей воле. «В наших комедиях начальство часто занимает место рока (fatum) в древних трагедиях; но в этом случае должно допустить решительное посредничество власти, ибо им одним может быть довершено наказание Простаковой, которое было бы неполно, если бы имение осталось в руках ее» (П. А. Вяземский. «Фонвизин»).

Скотинин бежит из дома родственников со словами: «Как друзей не остеречь! Повещу им, чтоб они людей… ‹…› Хоть не трогали».

Неправильно воспитавшая сына мать жестоко наказана, переживает настоящую трагедию.

Митрофанушку отправляют в армию, где возможно и его перевоспитание.

Хотя П. А. Вяземский едко замечал: «Недоросль не тем смешон и жалок, что шестнадцати лет он еще не служит: жалок был бы он служа, не достигнув возраста рассудка; но смеешься над ним оттого, что он неуч. ‹…› Должно признаться, что и Правдин имеет довольно странное понятие о службе, говоря Митрофанушке в конце комедии: „С тобою, дружок, знаю, что делать: пошел-ка служить!“ Ему сказать бы: „пошел-ка в училище!“, а то хороший подарок готовит он службе в лице безграмотного повесы».

Однако в русской жизни реальность отмстила идеалу и разрушила его.

«Для взрослых Митрофан вовсе не смешон; по крайней мере над ним очень опасно смеяться, ибо митрофановская порода мстит своей плодовитостью, – предупреждал через столетие историк В. О. Ключевский. – Повторяю, надобно осторожно смеяться над Митрофаном, потому что Митрофаны мало смешны, и притом очень мстительны, и мстят они неудержимой размножаемостью и неуловимой проницательностью своей породы, родственной насекомым или микробам» («Недоросль», 1896).

Действительно, ни тяжелая рука закона, ни немногочисленные Стародумы и Правдины не смогли одолеть толпы Митрофанушек. Из дворянской среды выходили замечательные писатели, храбрые военные, честные чиновники, но не они определяли ее общий тон. Этот тон определяло безудержное казнокрадство, презрение к низшим классам, служебное безделье или же безделье образованное. Научившись читать и танцевать, такие люди в общественной жизни оставались теми же Митрофанушками.

Друг честных людей Стародум в конце концов одержал пиррову победу. Почти одновременно с горькими размышлениями Ключевского А. П. Чехов напишет рассказ «Свирель» (1887), герой которого, старик-пастух, с иронией рассуждает, как – через сто лет после Фонвизина и через двадцать пять после отмены крепостного права – изменились далекие потомки его персонажей.

Сначала от мудрого старика достается «нестоящим» мужикам: «Ты вот гляди, мне седьмой десяток, а я день-деньской пасу, да еще ночное стерегу за двугривенный, и спать не сплю, и не зябну; сын мой умней меня, а поставь его заместо меня, так он завтра же прибавки запросит или лечиться пойдет. Так-тось. Я, акроме хлебушка, ничего не потребляю, потому хлеб наш насущный даждь нам днесь, и отец мой, акроме хлеба, ничего не ел, и дед, а нынешнему мужику и чаю давай, и водки, и булки, и чтобы спать ему от зари до зари, и лечиться, и всякое баловство. А почему? Слаб стал, силы в нем нет вытерпеть. Он и рад бы не спать, да глаза липнут – ничего не поделаешь».

На фоне этом ослабевшего от хорошей жизни нового крестьянина совсем пародийным предстает обобщенный портрет помещика, которого пастух даже переводит в средний род: «Ежели теперича в рассуждении господ, то те пуще мужика ослабли. Нынешний барин все превзошел, такое знает, чего бы и знать не надо, а что толку? Поглядеть на него, так жалость берет… Худенький, мозглявенький, словно венгерец какой или француз, ни важности в нем, ни вида – одно только звание, что барин. Нет у него, сердешного, ни места, ни дела, и не разберешь, что ему надо. Али оно с удочкой сидит и рыбку ловит, али оно лежит вверх пузом и книжку читает, али промеж мужиков топчется и разные слова говорит, а которое голодное, то в писаря нанимается. Так и живет пустяком, и нет того в уме, чтобы себя к настоящему делу приспособить».

Добродетельные Стародумы, на которых рассчитывал Фонвизин, не выполнили взятой на себя исторической роли, так и не смогли перевоспитать Митрофанушек, сделать их ответственными даже за собственную жизнь, не говоря уже о жизни других людей и государства.

Однако это не отменяет заслуги писателя. Фонвизин был первым, кто создал образ, вошедший в русскую культуру и изменивший русский язык. Он спустился на землю с высот одической риторики и идеализации, обнаружил там своего героя и сделал его имя нарицательным.

Термин «недоросль» раньше был чисто юридическим, обозначая дворянина, не достигшего определенного возраста для несения государственной службы. После фонвизинской комедии недоросль превратился в сверхтип маменькиного сынка, торжествующего невежды, наглого хама, а в последней сцене – неблагодарного предателя.

«Первая в наших нравах комедия», – сказал, как мы помним, о «Бригадире» Н. И. Панин. «Недоросль» был второй фонвизинской комедией нравов. Но она навсегда затмила первый фонвизинский успех.

Через восемьдесят лет философ и писатель-романтик В. Ф. Одоевский, прочитав первую комедию А. Н. Островского «Банкрот» («Свои люди – сочтемся»), уточнит жанр фонвизинского создания и поставит его в историко-литературный ряд: «Я считаю на Руси три трагедии: „Недоросль“, „Горе от ума“, „Ревизор“. На „Банкроте“ я поставил нумер четвертый».

Благодаря А. В. Сухово-Кобылину, Чехову, М. А. Булгакову этот ряд продолжился. Но «Недоросль» навсегда остался нумером первым.

С Фонвизина начинается традиция странной комедии-трагедии, дающей формулу времени и вызывающей смех сквозь слезы.

Александр Николаевич Радищев

(1749–1802)

Годы: не раб, но человек

Место Радищева в русской культуре парадоксально. Он – фактически автор одной книги и нескольких стихотворений. Но «Путешествие из Петербурга в Москву», в отличие, например, от «Горя от ума», не относится к вершинам русской словесности. Радищев – писатель эпохи Державина и Карамзина.

Однако ни одно произведение русской литературы ХVIII – ХIХ веков не вызвало такого поразительного отклика, таких грандиозных последствий. Напечатанная всего в 650 экземплярах, из которых лишь около трех десятков попали к читателям, а остальные были сожжены, книга едва не отправила автора на смертную казнь, а сама оказалась под запретом на целое столетие (полностью в Российской империи «Путешествие» было перепечатано лишь в 1905 году).

Из Радищева мог получиться крупный государственный деятель, министр, а получился «бунтовщик хуже Пугачева», писатель-мученик, начинающий пророческую линию русской литературы – как честного самосознания и практического действия.

Судьба Александра Николаевича Радищева до поры до времени складывалась благополучно, по модели жизни образованного дворянина послепетровской эпохи. Он родился 20 (31) августа 1749 года в Москве, в семье состоятельного помещика, образованного, хорошо относящегося к своим крепостным (их было более трех тысяч). Много позднее, во время восстания Емельяна Пугачева, Николай Андреевич с младшими детьми оказался на территории пугачевцев и вынужден был прятаться в лесу, но никто из крестьян не выдал его.

Грамоте Радищева учил как раз один из крепостных. Однако вскоре ребенка отправили в Москву и в 1762 году по указу самой Екатерины II зачислили в Пажеский корпус. Здесь Радищев провел четыре года, между прочим, познакомился с Д. И. Фонвизиным, будущим автором «Недоросля», но перспективы придворной карьеры уступили надеждам на более престижную государственную службу.

В 1767 году, тоже по повелению императрицы, Радищев в числе шести отличившихся успехами пажей был отправлен в Лейпциг для подготовки к службе по судебной части. Там он прожил пять важных лет. Помимо напряженной учебы, несколько значительных событий определили его лейпцигские годы.

В наставники будущим слугам отечества был назначен майор Бокум, грубый, необразованный, жадный. Он воровал отпущенные на содержание воспитанников довольно большие деньги, всячески их притеснял, некоторых даже бил. Студенты устроили свой, не пугачевский, бунт, который тоже завершился печально: они были посажены под арест и отпущены только после вмешательства русского посланника. Бокума все-таки уволили, но почти через пять лет, когда Радищев должен был возвращаться в Россию.

Там же, в Лейпциге, Радищев потерял друга. Федор Ушаков (1747 или 1748–1770) был старше других воспитанников. Он пожертвовал уже определившейся карьерой ради учения в Лейпциге и считался самым ревностным студентом. Он обладал наибольшим авторитетом среди товарищей, фактически возглавил бунт против Бокума, но за год до возвращения в Россию умер в страшных мучениях, тщетно прося дать ему яду.