Игорь Сухих – Русская литература для всех. От «Слова о полку Игореве» до Лермонтова (страница 43)
Подобные обыденные, привычные факты вызывают удивление, возмущение путешественника, причем он иногда переходит от «я» к «мы»: то выступает как человек со стороны, внешний обличитель, то, чувствуя и свою вину, отождествляет себя с хозяевами и насильниками.
«Страшись помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение» («Любань»). – «Тут видна алчность дворянства, грабеж, мучительство наше и беззащитное нищеты состояние. – Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем: то, чего отнять не можем, – воздух. Да, один воздух. Отъемлем нередко у него не токмо дар земли, хлеб и воду, но и самый свет» («Пешки»).
Екатерина II, как мы помним, увидела в Радищеве «бунтовщика хуже Пугачева». Однако это было пристрастное, уличающее чтение. Показывая произвол помещиков и редкое возмущение (а чаще просто страдание) крестьян, повествователь ни разу открыто не призывает к бунту, к революции. Более того, в книге есть резкие отзывы о Великой французской революции, которая началась в 1789 году, как раз накануне издания книги. «…Во Франции все твердят о вольности, когда необузданность и безначалие дошли до края возможного… О Франция! ты еще хождаешь близ Бастильских пропастей», – восклицает путешественник, размышляя о цензуре («Торжок»).
Однако к крайним выводам приводят автора и читателей сами изложенные факты, та жизнь, которую он наблюдает в дороге. Восклицания путешественника прекращаются на опасной ноте, а все остальное легко может домыслить читатель.
«Я приметил из многочисленных примеров, что русский народ очень терпелив и терпит до самой крайности; но когда конец положит своему терпению, то ничто не может его удержать, чтобы не преклонился на жестокость» («Зайцево»).
«Вольные люди, ничего не преступившие, в оковах, продаются как скоты! О законы! премудрость ваша часто бывает только в вашем слоге. Не явное ли се вам посмеяние? Но паче еще того, посмеяние священного имени вольности. О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! что бы тем потеряло государство? Скоро бы из среды их исторгнулися великие мужи для заступления избитого племени; но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишены».
Но это «если бы» повествователь относит в далекое будущее: «Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее скрывающую; я зрю сквозь целое столетие» («Городня»).
Покажем на примере одной главы, как соотносятся в книге Радищева сцены, рассказы и размышления.
«„Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла, ой люли, люли, люли, люли“… Хоровод молодых баб и девок – пляшут, – подойдем поближе, говорил я сам себе, развертывая найденные бумаги моего приятеля. – Но я читал следующее. Не мог дойти до хоровода. Уши мои задернулись печалию, и радостный глас нехитростного веселия до сердца моего не проник. О мой друг! где бы ты ни был, внемли и суди». Таково начало одной из самых острых в книге глав – «Медное».
Однако эта редкая сцена крестьянского веселья так и остается неразвернутой. Повествователь развертывает бумаги своего приятеля, при чтении которых от созерцания веселого хоровода не остается и следа.
Далее следует рассказ о продаже поодиночке крепостных разорившегося помещика. Это состоящая из трех поколений семья: старик 75 лет, который когда-то спас тонущего молодого барина и потом не раз выручал его; его жена, тоже старуха, вынянчившая барина; женщина-вдова, «она ему вторая мать, и ей он более животом своим обязан, нежели своей природной матери»; наконец, их дочь и внучка, «молодица 18 лет».
«Зверь лютый, чудовище, изверг!» – восклицает автор письма, каким-то образом узнав, узрев, что продаваемая девушка подверглась насилию и держит на руках незаконного ребенка помещика, которого тоже ожидает общая судьба.
И после завершения сцены продажи несчастных («Едва ужасоносный молот испустил тупой звук и четверо несчастных узнали свою участь – слезы, рыдание, стон пронзили уши всего собрания») следует итоговое заключение, принадлежащее вроде бы безымянному приятелю, с которым повествователь, безусловно, соглашается. Русские крепостные сравниваются с американскими «черными невольниками», а их освобождение, как предполагается, зависит не от доброй воли помещиков, «но от самой тяжести порабощения».
В открывающем книгу письме А. М. К. повествователь восклицает: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвленна стала. Обратил взоры мои во внутренность мою – и узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы». Взгляд на внешний мир («взглянул окрест себя») сочетается здесь с характерным для сентиментализма вглядыванием в себя («обратил взоры мои во внутренность мою»).
Однако для всех читателей книги, начиная с императрицы Екатерины, сентиментально настроенный путешественник был прежде всего социальным мыслителем, обличителем, революционером. В книге Радищева видели не портрет души, а политический документ, программу, прогноз, предупреждение.
А. С. Пушкин неоднократно обращался к творчеству Радищева. В одном из очерков, получившем условное название «Путешествие из Москвы в Петербург», он полемически читает книгу Радищева, воспроизводя его маршрут, путешествуя в обратном направлении.
В очерке «Александр Радищев» (1836), написанном в последний год жизни, споря с Радищевым-мыслителем, невысоко оценивая его и как писателя, Пушкин тем не менее отмечает его личную смелость и честность: «Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а „Путешествие в Москву“ – весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарскою совестливостию».
В черновом же варианте итогового «Памятника» появляется строка: «
Крепостное право – главный предмет ненависти Радищева – отменили через 71 год после выхода «Путешествия из Петербурга в Москву», как оказалось, слишком поздно. Время для иного, более мирного пути развития российской истории, кажется, было упущено.
Гавриил Романович Державин
(1743–1816)
Годы: от солдата до министра
Жизнь Державина по головокружительным поворотам и высоте взлета напоминает жизнь Ломоносова.
Его дальний предок – татарский мурза (князь), приехавший в XV веке из Орды на русскую службу и получивший имя Илья. Но это осталось в далеком прошлом. Отец поэта был военным, мелким дворянином, умершим, когда ребенку было одиннадцать лет.
Семья странствовала из Казани (где родился поэт) в Оренбург, потом обратно в Казань. Державин рано начал читать, но по обстоятельствам кочевой жизни учился случайно, «чему-нибудь и как-нибудь». Ссыльный каторжный немец, открывший школу в Оренбурге, обучил его лишь немецкому языку да хорошему почерку. В Казани Державин поступает в только что открывшуюся гимназию, но и там, как позднее признавался поэт, «по недостатку хороших учителей» учили «едва ли с лучшими правилами, как и прежде». К тому же через три года гимназию пришлось покинуть: ранее записанного в гвардию ребенка призвали на службу, а покровителей, чтобы получить необходимую отсрочку, у Державина не нашлось.
Через много лет, говоря о своем образовании, поэт самокритично признавался: «Недостаток мой исповедую в том, что я был воспитан в то время и в тех пределах империи, когда и куда не проникали еще в полной мере просвещение наук не только на умы народа, но и на то состояние, к которому принадлежу. Нас научали тогда: вере – без катехизиса, языкам – без грамматики, числам и измерению – без доказательств, музыке – без нот и тому подобное. Книг, кроме духовных, почти никаких не читали, откуда бы можно было почерпнуть глубокие и обширные сведения» («Рассуждение о достоинстве государственного человека», 1811).
Дальше дела пошли еще хуже. Зачисленный в 1762 году рядовым в Преображенский полк, Державин несет тяжелую солдатскую службу: стоит в карауле, ходит на учения, выполняет хозяйственные работы, включая чистку канав и посыпание песком учебной площадки. Авторитет среди товарищей (ввиду предполагавшегося похода его избирают артельным казначеем) никак не способствует военной карьере.
Лишь через десять лет после личных просьб (больше за него хлопотать было некому) Державин получает первый офицерский чин капрала и из солдатской казармы попадает в дворянскую среду.
Начавшееся в 1773 году в родных державинских краях восстание Емельяна Пугачева резко изменило его жизнь. Понимая закономерность возмущения (причины его Державин видел в чиновничьих взяточничестве и притеснениях простого народа), Державин истово выполняет свой долг: смело, активно, умело борется с пугачевщиной. Он, если вспомнить пушкинскую «Капитанскую дочку», был честным воином Гриневым, а не изменником Швабриным. Однажды он едва не был захвачен отрядом во главе с самим Пугачевым. Его спасла резвая верховая лошадь, а кибитка с ружьями, пистолетами и слугой оказалась в руках преследователей.