Игорь Строков – Многомирие: Колизей (страница 4)

Я сказал, что при виде машины мне стало по-настоящему страшно? Нет, вот теперь сердце ушло в пятки и далее в неизвестном направлении.

«Амфитеатр Флавия? Это же… это…»

– Колизей?! – сорвалось с языка.

– Ну да, – растерянно ответили мне из кабины. – Немаленький[1]. Какая же всё-таки у тебя кривая латынь, Вернер.

Видимо, здесь Колизей привычного названия не получил.

«Кто и когда его вообще так назвал? Знал бы я историю так же хорошо, как языки… Хотя какая уже, к чёрту, разница? Колизей, амфитеатр, плаха – всё одно».

Я робко посмотрел через решётку, в которую виднелось лобовое стекло. И стал недоумевать: мы проезжали мимо Колизея, в сторону не пойми откуда взявшегося возле него здания, огороженного высоким забором с колючей проволокой. Очевидно, это была тюрьма.

«Так про Колизей – это была шутка или что?» – мысленно понадеялся я.

Машина остановилась уже за забором. Дверь клетки на колёсах открылась, и двое вигилов с силой выпихнули меня наружу. Они повели меня по территории, третий же вигил остался в кабине автозака.

Вокруг сидели на скамейках и занимались спортом люди, преимущественно забитые татуировками. Кто-то провожал меня заинтересованным взглядом, кто-то – безразличным, кто-то – прямо хищным, а кому-то вообще не было до меня дела. Все одеты, похоже, в свою повседневную одежду, но сомнений уже не оставалось: это тюрьма. И вели меня в сторону большого серого трёхэтажного здания.

Конвоировали меня прямо так, без наручников, под дулами пистолетов, но в тот момент я абсолютно не придал значения этой странности, ведь внимание моё было сосредоточено на совершенно других вещах.

Внутри меня встретили запах пота и прелости, пыль в воздухе и серые-серые стены. Настолько серые, что от одной лишь этой серости здесь хотелось повеситься; такие же ободранные поверхности, как и в камере в участке; такие же ржавые решётки. Всё здесь было очень похоже на то, что мне пришлось увидеть прежде, разве что света больше. А ещё говорят, что в России плохие тюрьмы. В наших я не был, но едва ли там хуже. Атмосфера здесь была гнетущая. Если суммировать всё, что я уже видел, напрашивается один несложный вывод: к преступникам здесь относятся как к зверью.

Заключённые тюрем везде примерно одинаковые. Не то чтобы мне приходилось в жизни видеть зэков, но порой встречал как бывших, так и будущих. Нет, они все разные, но есть наборы стандартных типажей. Вон лысый детина, забитый татуировками. А вот молодой худощавый парень с потерянным лицом: такие попадают сюда по молодой глупости, ломая себе всю жизнь. Может, марихуаной торговал или чересчур сильно засадил в висок другу в пьяной потасовке. Впрочем, местных законов я не знал.

Но меня вели в другой блок, в котором находились совершенно иные люди. Если до этого мне попадались разобщённые кучки зэков по три человека, то здесь за одним широким столом посреди одной большой камеры дружно сидели шесть человек и играли во что-то похожее на карты. Выглядели они совершенно безобидными, даже милыми, а в глазах их читались грусть и отчаяние в разных соотношениях.

– Наслаждайся компанией, Вернер, – сказал один из моих мучителей, после чего они ушли, оставив меня стоять посреди зала.

Несколько секунд новые сокамерники молча рассматривали меня с некоторым напряжением.

– Ты не Вернер, – с подозрением произнёс один из заключённых.

«Слава тебе господи!»

– Теперь объясните это им, – не то с иронией, не то с просьбой ответил я.

– А толку? – спросил он. – Ты действительно похож на Вернера.

На вид ему было лет тридцать, но кое-где проступала седина, а лицо украшали шрамы. Широкие плечи, рост за два метра. Но при всём пугающем виде у этого парня были очень добрые глаза – добрые и уставшие. Он отложил карты, подошёл ко мне и спросил:

– И как же тебя зовут?

– Святослав, – ответил я. – Друзья называют Святом.

– Русский? – послышалось из-за стола. – Земляк. Я тоже.

Среднего роста блондин говорил на чистом, хоть и с лёгким акцентом, русском языке, что не могло не радовать.

– Русский, – ответил я и осознал, что совершенно не знаком с историей альтернативной России, а это могло стать проблемой.

– Ну и славно, вам с Петром веселее будет! – бодро сказал первый. – А то он один у нас из России… остался.

После этих слов он слегка замялся, потом хотел сказать что-то ещё, но я его уже перебил:

– Я не планирую здесь задерживаться, ни с Петром, ни с кем-то ещё. Я ведь не Вернер, так? Мне нужно это как-то доказать!

Полуседой молодой человек тяжело вздохнул.

– Попробуй, конечно. Только никто тебя здесь слушать не станет, поверь мне. Но пока ты в любом случае здесь, будем знакомы. Я Вилберт. – После он провёл рукой по остальным заключённым. – Это Йохан, Харман, Зигмунд и Ганс.

Тут-то меня и осенило.

– Рим воюет с Германией? – спросил я.

Кто-то засмеялся, а кто-то бросил на меня косой взгляд. Вилберт был среди первых. Пётр оказался ближе ко вторым.

– Ну ты и шутник, – сказал Вилберт. – Нет, конечно, мы просто так здесь сидим.

– Мне казалось, после Второй мировой войны крупные державы не завязывают масштабных конфликтов, – попытался оправдаться я, но сделал только хуже.

– После какой мировой войны? – спросил Вилберт. – А что, была первая?

Вот так парой фраз я загнал себя в угол. Теперь у них было два варианта: либо я дурачок, либо издеваюсь над ними. И оба эти варианта ставили меня отнюдь не в лучшее положение. Надо было срочно дать им третий, и я не нашёл оправдания лучше, чем:

– Простите, у меня голова набекрень. Очнулся в саду неподалёку от амфитеатра с кашей в голове. Ничего не помню… кроме имени и каких-то обрывков общих знаний. И… видимо… историй из фантастических книжек.

– Ага, конечно, – саркастически сказал Зигмунд.

Но, похоже, для остальных мой ответ прозвучал достаточно убедительно.

– Рим воюет со всеми, кого не получается прогнуть на уровне дипломатии и экономики, – сказал Пётр. На вид ему было лет сорок. Грязное тело подчёркивало природную белизну волос, и хоть ростом он был невысок, выглядел крепче всех этих немцев. – Периодически те или иные страны пытаются нарушить однополярный миропорядок. Девять лет назад были мы, теперь Германия. А военнопленные отправляются сюда, во Флавиеву тюрьму. Это путь в один конец. Тюрьма – амфитеатр – смерть. Карл – молодец, он сумел сбежать. Но вот только тебе не повезло. Вы с ним почти как две капли воды.

Однозначно, я теперь был гладиатором. По телу пробежал холодок. Хотелось биться кулаками в дверь и кричать, что это всё ошибка.

«Это же ошибка. Ошибка. Я не должен быть здесь. Да я оружия в жизни не держал! Тем более меч, или на чём тут они сражаются? Он же тяжёлый! Из холодного оружия у меня в руках бывал только нож, и нападал я с ним только на хлеб».

Я должен был собраться, хоть это было и сложно. Я решил, что надо задать как можно больше вопросов, даже на первый взгляд бесполезных, ведь знание – лучшее оружие, и ключ к выживанию мог крыться в любом из их ответов. Я вспоминал всё, что когда-либо слышал и читал о гладиаторских боях, и у меня достаточно быстро возникли вопросы. На фоне нервов я стал тараторить:

– А почему он сбежал? Ведь в гладиаторы всегда даже свободные люди подавались. Здесь же огромные деньги вертятся. Это шанс выкупить свою жизнь… да ещё и богачом уйти… или нет?

– Тише, тише, а то сердечный приступ тебя убьёт раньше арены, – сказал Харман. Он был высоким и слегка полноватым, а его лицо – ещё свежим. Харман явно оказался здесь недавно, но по глазам и голосу уже чувствовался разлом где-то внутри. – Память твоя, похоже, на уровне школьных учебников истории сохранилась. Так было до Века Перемен, когда Рим освободил рабов. Многие со временем перестали участвовать в боях, а поток финансов в амфитеатрах сильно уменьшился. В итоге всё пришло к тому, что есть сейчас. Мы пушечное мясо, приговорённое к боям. Мы помираем и радуем публику, ничего с этого не имея. Свободные участники представляют меньшинство, но получают они деньги немногим выше средней зарплаты в Риме. Это маргиналы и маньяки, нормальные-то люди хорошо зарабатывают с куда меньшим риском для жизни. А приличные деньги получают только редкие уникумы, набирающие высокую популярность, и зачастую это вообще заключённые. Они-то для публики поинтересней будут, все такие противоречивые, с легендами. В общем, маргиналы, маньяки и сидельцы. Вот такой здесь колорит. Добро пожаловать.

Я уже даже не чувствовал былой боли в горле. Внутренняя паника достигла пика. Но я сконцентрировался и продолжил:

– А как же христианская церковь? Она не выступает против боёв?

Тут с удивлением на меня вытаращились уже все.

– Эм… ну… выступает, – растерянно ответил Пётр. – Только кому есть дело до проеврейского культа?

Это был дурдом. Стало ясно, что христианство здесь не смогло основательно пустить корни, оно было лишь одним из множества религий, а потому ничего не могло поделать с кровавыми развлечениями римлян.

Несколько раз проходил разные формы теста на темперамент, и по ним я то флегматик-сангвиник (жуткое сочетание, да?), то флегматик-меланхолик. Но если честно, в стрессовых ситуациях я обычно мутирую в холерика. Сейчас был такой стресс, что мой внутренний холерик вышел из-под контроля и пошёл вразнос. Я заговорил громко и быстро: