Игорь Столяров – Тайна храма (страница 5)

Со многими я подружился. Меня удивляли рассказы об огромных ассигнованиях на науку новым немецким правительством, и это на фоне нищенских грантов в самой Америке, с трудом выходящей из экономического кризиса. Как мне показалось, Германия экономила на всем кроме науки. Все чаще в мой адрес звучали предложения поработать в Германии над настоящими проектами вместо того, чтобы стряхивать пыль с книг в библиотеке американского университета.

Переломным моментом для меня стала сама Олимпиада. Я был поражен мощью Германии. Немцы завоевали больше всех медалей, и это выглядело абсолютно естественно. Все немецкие и зарубежные газеты с восторгом отмечали нововведение немцев — доставку олимпийского огня из Греции в Берлин с помощью эстафеты.

Своими соображениями поработать в Германии я поделился с отцом, и он оказался горячим поклонником этой идеи. Для себя я решил, что у мировой науки нет государственных границ, и вполне можно годик поработать на исторической родине. Я послал телеграмму в свой университет, и, к моей радости, мое решение одобрил заведующий кафедрой.

Я поступил на работу в престижную Берлинскую Высшую Техническую Школу, но уже через полгода стало понятно, что настоящие изыскания проходят в закрытых институтах. Для участия в передовых исследованиях от меня потребовали подписать трехлетнее соглашение с немецким правительством о неразглашении и обязательство не покидать Германию в течение срока контракта.

Я вновь посоветовался с отцом, через несколько дней отбывающим в Дели. Он снова поддержал меня, заметив, что я становлюсь настоящим немцем. В апреле 1937 года я прибыл на новое место работы не далеко от городка Ингольштадт. Это был внушительных размеров подземный научно-исследовательский институт. Таких грандиозных сооружений я в жизни никогда не видел, и на меня это произвело неизгладимое впечатление.

С отцом мы виделись редко — не более трех-четырех раз в год, он был все время в экспедициях. В один из моих приездов в Берлин в конце 1938 года папа присутствовал на закрытой встрече с правой рукой Гитлера, главой СС Генрихом Гиммлером.

Он вернулся с этого собрания подавленным, чем очень расстроил меня. Чтобы хоть как-то сгладить эту ситуацию отец попытался пошутить: „Гиммлер сумасшедший, одержимый фанатик, не удивлюсь, если каждый вечер перед сном он читает „Протоколы Сионских Мудрецов““. Затем он стал необычайно серьезен: „К черту Гиммлера, у меня появился шанс заглянуть в прошлое и будущее. Моей команде, как и многим другим ученым, дали возможность приступить к масштабным исследованиям“. Я не стал расспрашивать отца о подробностях этой встречи, по всему было видно, что он крайне разочарован.

В августе 1940 года отец попросил меня о незамедлительной встрече. Мне удалось вырваться в Берлин всего на один день. Мы встретились в летнем кафе Карлхорста, пригорода Берлина, где отец снимал квартиру.

Папа был бледен, очень похудел и был как-то не по-человечески спокоен: „Мне надо тебе кое-что отдать“. Он протянул мне железную коробку из-под конфет. Внутри оказалась тетрадь, исписанная мелким почерком, и золотое украшение.

„Спрячь это и никому не показывай, — продолжил он. — Это важно. Запомни, начав эту войну, Гитлер ее уже проиграл, ты должен это знать“.

Мне показались странными эти слова отца. К этому времени немцы уже покорили Европу и победоносно вошли в Париж. Почти все население Германии было уверено в скорой победе Третьего Рейха и его новых идеалов.

Наступление на Европу в глазах немцев выглядело как освободительное движение от еврейской буржуазии. Европа „просила помощи“ и немцы откликнулись на этот призыв. Газеты пестрели фотографиями разгромленных еврейских магазинов на Елисейских Полях. Издевались над объявлением, вывешенным немецким командованием в Париже: „Анонимки не принимаются“. Парижане с первых дней установления новой власти завалили комендатуру анонимками друг на друга. Трудно сказать, было ли это правдой, но об этом никто не задумывался.

После слов о скором крахе Гитлера отец пристально на меня посмотрел, встал из-за стола и, не прощаясь, удалился. В последние два года он вел себя довольно странно, мог, например, назначить встречу и не явиться вовремя, чего раньше никогда не случалось. Иногда мог прервать беседу, чтобы начать что-то записывать в своем блокноте, жестом давая понять, что встреча окончена.

Я не придал бы значения этой его выходке, если бы не рассказы людей, побывавших вместе с ним в многочисленных путешествиях. С их слов, отец часто наперед знал предстоящие события. Он спас двадцать человек своей команды, запретив садиться на паром, пересекающий Амазонку. И это несмотря на то, что была прекрасная погода, и билеты были куплены. Паром затонул, налетевший ураганный ветер и вызванные им огромные волны не дали шанса выжить многим пассажирам.

В Африке отец заболел малярией, но чудесным образом выжил благодаря обычному хлору. Сам он утверждал, что рецепт спасения пришел ему во сне. Снадобье из лимона, воды и хлора исцелило его и не дало заболеть другим участникам экспедиции.

В Непале он был укушен змеей и провел в лихорадке между жизнью и смертью более суток. Ему пригрезилось, что спасением для него станут листья ярко красного кустарника, растущего за его палаткой.

Немало удивив своих товарищей, отец попросил найти этот куст и принести ему его листья. Он жевал шершавые листья и прикладывал к месту укуса получившуюся кашеобразную массу. Через двое суток он был на ногах, а на месте укуса было лишь легкое покраснение. Местные проводники были настолько поражены этим случаем, что стали называть моего отца, начальника экспедиции, не иначе как „аватара“, что в их понимании было проявлением божьих замыслов в человеке.

Вернувшись в Ингольштадт, я спрятал железную коробку на одном из многочисленных складов нашей лаборатории. Держать и вести дневники было запрещено.

Тогда я еще не знал, что это была последняя встреча с моим отцом. Письма от него приходили редко и умещались в несколько строк. В них он по обыкновению сообщал, что здоров и у него много работы. Спрашивал, удается ли мне продвигаться по служебной лестнице.

Мы постепенно все больше и больше удалялись друг от друга. Наверное, так и должно быть, когда взрослые дети начинают самостоятельную жизнь. Отец всегда был для меня близким другом, но с переездом в Германию все изменилось, у меня появилась своя дорога в жизни.

В Соединенных Штатах папа работал в основном дома, писал статьи, научные рецензии. Мне нравилось приходить из школы и украдкой наблюдать за ним. Он обладал удивительной работоспособностью и самодисциплиной. Ежедневно он вставал в половине шестого утра и до половины восьмого работал. Затем будил меня, готовил завтрак и отправлял в школу, которая находилась в двух кварталах от нашего дома.

До моего прихода из школы он продолжал работать, успевая при этом приготовить обед. Жили мы достаточно бедно, и нам обоим не хватало присутствия женщины в доме.

Всю домашнюю работу выполнял отец, а я, как мог, помогал ему. Чем старше я становился, тем большее число домашних обязанностей становились моими.

После обеда мы обычно гуляли в небольшом парке рядом с нашим домом. Эти ежедневные прогулки стали для нас традиционными. Я рассказывал, что произошло в школе, и какие предметы мы сейчас проходим, а он посвящал меня в свои новые исследования.

Он всегда общался со мной как со взрослым, называя меня своим лучшим другом. Он любил рассказывать биографии великих людей, всегда подчеркивая, что своего положения они достигали не только благодаря таланту, которым наградила их природа, но главным образом благодаря своему трудолюбию.

Отец много читал и делал это с невероятной скоростью. Наша небольшая квартира наполовину была заполнена книгами. Кроме того он был частым гостем в нескольких библиотеках города.

После совместной прогулки мы возвращались домой, пили чай, и я приступал к домашнему заданию, а отец вновь возвращался к своим книгам и рукописям. Примерно через два часа, покончив с уроками, я убегал на улицу играть со своими сверстниками. Надо сказать, что учился я хорошо и редко просил помощи отца для выполнения домашней работы.

Не позже девяти я возвращался. Легкий ужин, и я погружался в необыкновенный мир, который мне приносили волны радиоприемника. Особенно я любил передачи о разных экзотических странах и царящих в них обычаях. Ровно в одиннадцать я шел спать.

Так продолжалось день за днем. Многим может показаться скучной такая размеренная жизнь, но меня все устраивало. Некоторые мои друзья изредка посмеивались над принятым в нашей семье „немецким порядком“, но я никогда не обижался на это.

К удивлению отца, я принял решение поступать в технический университет. Сам он считал себя гуманитарием и был уверен, что я пойду по его стопам. Его немного расстроило, что из Лос-Анжелеса я должен буду переехать в Бостон.

После написания последних строк прошло несколько месяцев. Здесь в США у меня нет ни времени, ни желания продолжать свои записи. Но сегодня я узнал о гибели моего близкого друга по университету и решил отдать ему должное своими воспоминаниями.

Первые месяцы в университете я очень скучал по дому, но вскоре учеба и девушки полностью захватили меня. Моим соседом по комнате в общежитии оказался балагур и весельчак Гарри Каперс. Каперс был из семьи богатых промышленников, у него даже был собственный автомобиль. Девчонки обожали его за щедрость и веселый нрав. Душа всех вечеринок Гарри Каперс ни на шаг не отпускал меня от себя. Так волей-неволей я стал вести похожий образ жизни.