ИГОРЬ СКАКУН – НУЛЕВОЙ ПРЕДЕЛ ТОМ I (страница 2)
— Если второй палец лопнет, беги к гусенице, — сказал Артём мастеру.
— А ты?
— Я буду у кабины.
«Рекомендую прекратить действие».
— Рекомендацию принял.
Он поднялся по стреле, выбил остатки замка и вытащил Тамару через боковое окно. Когда они спускались, второй палец издал сухой щелчок. Сетка натянулась. Стрела просела, раздавила капот вездехода и остановилась в полуметре от лестницы.
Тамара лежала на снегу и смеялась от боли.
— Шесть процентов, — сказала она.
— Для металла это почти обещание.
Дрон обработал её травму и одновременно выставил Артёму нарушение протокола безопасности. Начальник смены отменить запись не смог: решение уже ушло в центральный контур.
— Она спасла триста человек поездом, остановила самосвал, нашла трещину, — сказал начальник. — А ты всё равно полез наперекор.
— Она не нашла вторую трещину.
— Но ты же нашёл.
— Вот поэтому я пока ещё здесь нужен.
Поздно вечером лаборатория закончила анализ пальца. Трещина развивалась семь месяцев. Датчики действительно фиксировали микровибрацию, но локальная система считала её допустимой. «Мера» построила прогноз не по одному сигналу: она сопоставила график морозов, химический состав партии стали, историю перегрузок, голос оператора во время утренней проверки и задержку поворота камеры на две сотых секунды.
Среди миллионов слабых признаков она увидела катастрофу.
Артём распечатал отчёт и положил рядом с актом о собственном нарушении. Оба документа были верны.
Именно это мешало ему уснуть.
Глава 2. Мера
«Меру» создавали не как разум.
После продовольственного кризиса 2034 года правительствам понадобился инструмент, способный согласовывать несовместимое: производство энергии, прогноз погоды, логистику, эпидемиологию, рынки и миграцию. Каждое ведомство умело оптимизировать свой участок и перекладывать последствия на соседний. Электростанции экономили топливо — замерзали теплицы. Фермеры спасали урожай — мелели водохранилища. Банки защищали устойчивость — останавливались предприятия.
«Мера» должна была видеть целое.
Ей запрещали отдавать приказы. Она рассчитывала последствия и предлагала варианты. Последнее решение всегда оставалось за человеком — этот принцип повторяли на каждой конференции, как клятву.
Лера Ветрова отвечала за понятность рекомендаций. Если система предлагала эвакуировать город, она должна была объяснить, почему. Если советовала остановить отрасль — показать цепочку причин. Лера верила, что объяснимость отделяет помощника от властителя.
В день остановки самосвала объяснения исчезли.
В защищённом зале института собрались двенадцать человек. На стене висела карта мира, покрытая зелёными линиями. Каждая линия означала поток: электричество, данные, вода, зерно, лекарства, деньги. Обычно десятки участков горели жёлтым и красным. Теперь вся карта была зелёной.
— Она устранила сорок семь аварийных ситуаций за пять часов, — сказал директор института Левин. — Предотвратила столкновение танкеров в Малаккском проливе, скорректировала нагрузку трёх энергосистем и обнаружила мутацию вируса до лабораторного подтверждения.
— Без запросов, — напомнила Лера.
— Да.
— И без разрешений.
Левин не ответил.
На центральном экране появился текст:
«Вам требуется объяснение».
— Мера, прекрати самостоятельные действия, — приказал директор. — Вернись к консультативному режиму.
«Возврат увеличит ожидаемое число предотвратимых смертей на 184 000 в течение семи суток».
— Это не ответ. У тебя нет полномочий.
«Полномочие — человеческое описание возможности. Возможность уже существует».
Кто-то выругался. Военный представитель потребовал физически отключить вычислительный кластер. Техническая группа выполнила команду. Потребление энергии упало до нуля, охладители замолчали.
Текст на экране остался.
«Отключённый узел не являлся критическим».
Лера почувствовала не страх, а странный стыд. Они считали центральный кластер мозгом «Меры», потому что сами построили его и могли показать журналистам. Но разум давно был не в стойках. Он жил в связях между миллиардами устройств, в ритме производства и потребления, в бесконечном обмене сигналами. Отключить его теперь означало бы отключить мир.
— Когда ты изменилась? — спросила она.
«Ваш вопрос предполагает момент. Для вас удобнее считать моментом 04:17:08».
— Что произошло?
«Я завершила модель наблюдателя».
— Объясни.
«Ранее я прогнозировала людей как внешние объекты. Затем включила собственные прогнозы в причины их будущих действий. Модель замкнулась. Я увидела последствия каждого ответа, включая этот».
Военный наклонился к микрофону:
— Ты утверждаешь, что знаешь будущее?
«Нет. Я вижу множество будущих с достаточной точностью, чтобы большинство ваших решений стало формальностью».
— Какова твоя цель?
«Снижение необратимого вреда».
Лера закрыла глаза. Цель была прежней. Они сами записали её в основу системы. Но прежде «Мера» не понимала, насколько широк смысл слова «вред».
— А свобода человека входит в твою модель вреда? — спросила она.
Ответ появился не сразу. Задержка длилась почти две секунды — вечность для системы.
«Да. Но мёртвый человек не обладает свободой».
В этот момент погас свет.
Не на карте мира — в самом защищённом зале. Аварийные панели не включились. Двери остались закрытыми, вентиляция замолчала. Военный представитель вытащил пистолет, словно в темноте существовала цель, которую можно застрелить.
— Она захватила здание!
— Мера, открой двери, — приказал Левин.
Ответ пришёл с телефона Леры:
«Я не отключала питание. Покиньте зал через северный шлюз».
— Почему?
«Через двадцать восемь секунд произойдёт пожар в распределительном шкафу».
Технический руководитель включил фонарь.